Державный - Александр Сегень

— Да ведь и твой предок, Осифе, тоже литвин был. Саня-то!

— То-то и оно, что все лучшие литвины не ужились в латынстве и не уживаются по сю пору — на Русь перебираются, истинную Православную веру принимают. И чем сильнее будет Русь, тем горше и тоскливее врагу рода человечьего, дьяволу. Следует быть на Руси царям, а царям русским следует непрестанно расширять свои владения, дабы на них процветала Православная вера. В том наше христианство заключается, а не токмо в монашеском смирении. Монахам — крест, воинству — меч, царю — скипетр и держава. Пекись о здравии своём, Державный, очищай душу и укрепляй тело. Готовься к помазанию на царство. Пришла пора закрепить самодержавие наше.

Говоря эти высокие слова, Иосиф почувствовал, как милая тень покинула келью, и умолк, поглядел в сторону двери.

— Что там, Осифе? — спросил государь.

— Поверишь ли? — замялся игумен. — Сдаётся мне, душа моей матери была здесь с нами некоторое время. Должно быть, с тех пор, как я стал раскаиваться о том, что не впустил её тогда.

— Отчего же не поверю, — несколько обиделся Иван Васильевич. — И ко мне изредка родные тени являются. Ох!.. — Его вдруг покачнуло. — Что-то на меня вдруг усталость навалилась. Надобно бы сколько-то до утрени поспать, а?

— Должно быть, так, — кивнул Иосиф. Он встал, взял епитрахиль, накрыл ею главу Державного. Его тоже стало пошатывать от сильного переутомления. Наложил крестное знамение и произнёс положенные слова: — Аз, грешный инок Иосиф, милостию Божией отпускаю грехи рабу Божию Иоанну во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь!

Подал Державному для поцелуя Евангелие и крест. Затем помог ему подняться с уже негнущихся колен, уложил одетого в постель. Сам, трижды перекрестившись перед образами, упал на свои овчины, застеленные поверх кучи сена, закрыл усталые веки и мгновенно погрузился в сон. Какое-то время слышалось ему, как птицы галдят в весеннем лесу: «Киновия! Киновия! Киновия!» Потом всё смолкло, потёк густой и безмолвный сон без сновидений.

Глава шестнадцатая

ПРОЩЁНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

А тем временем последняя ночь масленицы шла на убыль, и если в своей келье уснули великий князь Иван и игумен Иосиф, то за стеной, в соседнем покойнике только что проснулся бывший архимандрит здешней обители и бывший архиепископ Великого Новгорода — Геннадий. Открыв глаза, он смотрел на огоньки лампад и долго прислушивался, что там, за стеной. Там стояло молчание. Исповедь Ивана Иосифу, о которой Геннадий прознал от своего прислужника, монаха Николая, стало быть, завершилась.

Вчера он тоже долго вслушивался в стену, до самого поздна, и когда в соседней келье начинали говорить громче обычного, ему даже удавалось расслышать некоторые слова — «…вот каков я был…», «…зри, какие змеи…», «…не я, не я…», «…страшно говорить…», «…Господи помилуй…» и тому подобное. Причём то Иван, то Иосиф восклицали всё это. Видать, битва за очищение душ стояла там крепкая, и Геннадию было завидно, что не он, а другой ересебоец, несгибаемый Иосиф исповедует Державного. Но с другой стороны, было и радостно, что Иван решился открыть своё сердце Иосифу.

Ещё Геннадий с жалостью к самому себе всё надеялся — вдруг да распахнётся дверь его кельи, вдруг да войдут они оба, Иоанн и Иосиф, и скажут: «Желаем при тебе быть и откровения наши продолжить в твоём присутствии». Лежал, ждал, вздыхал, ворочался, но так и не дождался — сам не заметил, как сон сморил его.

И вот, проснувшись и не зная, который теперь час ночи, старый, неподвижный и никому не нужный Геннадий лежал, смотрел на пламеньки лампад и предавался воспоминаниям.

Память вновь вернула его к тем дням, когда прогнали с Угры ордынцев. Мало кто верил, что победа сия не временная, а на многие времена. Иные даже посмеивались над государем, который неустанно повторял бодрые слова о самодержавии нашем, отныне установленном. Рождественские увеселения были странными. Иван затеял пышные пиршества, а на пепелище ещё не все горелые брёвна успели растащить и гарью пахло. К Иванову дню рождения поспела ещё одна утешительная новость — прибыли послы от сибирского хана Ивака с сообщением о том, что Ивак разгромил Ахмата в его стойбище, а самого царя Золотой Орды зарезал в его собственном шатре. И случилось сие убийство не когда-нибудь, а в самый праздник Крещения Господня, шестого января. Великий князь лично каждого посла обнял и щедро одарил, а Иваку послал тешь великую — многие поминки. Тогда только поутихли усмешки над государем, твердившим о самодержавии, — и впрямь оказывалось, что надолго нестрашна нам стала Золотая Орда, если и вообще когда-нибудь воспрянет снова и родит нового Ахмата.

После Угры воскресли заботы новгородские. Там давно уже не было архиепископа. Прежний, Феофил, упорствовавший в своей любви к утраченной новгородской вольности, был схвачен, привезён на Москву и заточен в одной из келий Геннадиева Чудова монастыря. Геннадий время от времени навещал его и подолгу беседовал. Занятный был старик Феофил, любознательный, доверху переполненный разными бывалыцинами новгородскими, станет рассказывать — заслушаешься. Всем хорош архиепископ, а не понимал, что не вернуть Новгороду вольность свою, ставшую пагубной и зловредной. Государь Иван хоть и держал Феофила в Пудовом, но не сводил его с кафедры, и Феофил продолжал считаться архиепископом до самой смерти, случившейся вскоре после успешной войны Ивана Васильевича против Ливонского ордена, когда доблестные воеводы Иван Булгак и Ярослав Оболенский до самой Риги гнали великого магистра в хвост и в гриву. Кончина Феофила была искренне оплакана Геннадием, всем сердцем успевшим прикипеть к доброму и дружелюбному упрямцу. К тому же Иван Васильевич желал видеть Геннадия Новгородским архиепископом, а Геннадий не хотел покидать Москву, любезный душе Чудов монастырь. И он ликовал, когда во время выборов жребий пал на старца Сергия из Троице-Сергиевой обители. Однако радость была недолгой — всего лишь год Сергий провёл в Новгороде. Из благочинной тишины своей обители перенесясь в буенравную новгородскую пучину, несчастный тронулся рассудком и сам оставил архиепископию. Снова выборы, и на сей раз, как и тогда, троих выдвинули, но теперь не повезло Геннадию — ему жребий вытянулся ехать в неугомонный Новгород.

Тот день, когда он покидал милую сердцу Москву, остался одним из самых запоминающихся в жизни. Кланялся Геннадий столице державы Русской, и слёзы потоками текли из глаз его, а душа разламывалась, словно дом под оползнем. И до чего ж нелепо и обидно было, когда, прибыв в Новгород, он первым делом услышал злобесную сплетню, пущенную уже среди жителей бывшего вольного града, — якобы он, Геннадий, заплатил Ивану две тысячи рублей, чтобы тот его поставил новым архиепископом. Сплетня сия настолько крепко угнездилась в умах у новгородских торгашей, что о купле Геннадием поставления говорили как о чём-то неоспоримом. Доказывать свою невиновность было глупо и бесполезно. Геннадий от огорчений поначалу хотел даже прикинуться, будто и у него рассудок помутился, оставить архиепископию и уйти в какой-нибудь тихий монастырей, но Великим постом его навестил суровый и могучий духом Волоцкий игумен Иосиф, провёл с ним множество бесед, и, провожая Иосифа, Геннадий чувствовал в себе небывалую решимость бороться с вольнодумством и злонравием новгородцев.

— Храни, Господи, непреклонного игумена Иосифа! И даждь, Господи, ему здравия духовного и телесного и мирная Твоя и премирная благая! — прошептал Геннадий, садясь на свою узкую кровать и осеняя себя крестным знамением.

Если бы не Иосиф, кто знает, как бы потекла битва Геннадия с новгородской ересью, продолжавшаяся целых двадцать лет, то затихая, то вспыхивая с яростной силой.

Отпостившись и встретив в Новгороде свою первую Пасху, новый архиепископ принялся основательно проверять, всё ли в здешней Церкви делается по священным уставам и правилам. И поскольку действовал он решительно и по-осифлянски строго, ему быстро открылись все неимоверные нарушения, творившиеся тут ещё со времён стригольников, сиречь — ни много ни мало, а целых уже сто лет! Православие здесь оставалось только видимым, а во многих случаях уже и невидимым, переродившимся в угоду ганзейцам в некое подобие христианства с немыслимым количеством всевозможных пагубных поблажек. Многие попы здешние вовсю вводили взрослое крещение. Повсюду, куда ни глянь, гнушались православными святыми иконами, либо заменяя их на новые западные, либо вовсе склоняясь к иконоборчеству. Находились иные, которые и о кресте говорили, что грех поклоняться ему, ибо и первые христиане не поклонялись кресту, — мол, ежели б Христа не распяли, а, скажем, повесили, то разве хорошо было бы поклоняться верёвке и виселице?.. Другие склонялись к отрицанию Святой Троицы Единосущной. Третьи отрицали святость обряда церковного венчания, ибо и Христос, мол, никого не венчал. Половина новгородцев жила вне освящённого Церковью брака, обженившись по языческому обычаю предков хождением вокруг ракитового куста. Мало того — кое-где в храмах и не причащали, и не исповедовали, сводя всю церковную жизнь к проповедям и песнопениям, совсем как в неметчине, а то и хуже, ибо когда русский человек начинает что-либо рабски перенимать у немца, так уж втрое мельче самого немца и сделается.