Метаморфозы. Тетралогия - Марина и Сергей Дяченко

три версты было видно, что ее бодрость искусственная, деланая и поет она не от радости, а чтобы поддержать себя морально. Ей вовсе не было весело, поэтому она пела громко, хоть голос местами и срывался.

Арсен продрался сквозь кусты. Вышел на обочину, на растрескавшийся асфальт. Баффи увидела его и замолчала, будто ей заткнули рот.

– Привет, – Арсен сглотнул. – До станции пешком не меньше часа. Маршрутки после восьми не ходят. Электрички после семи. Сейчас уже четверть девятого.

– Ну и что? – спросила она холодно.

– Если хочешь уходить – уходи завтра с утра! А лучше позвони родителям, пусть на машине подъедут!

– Какое тебе дело? – Она отступила.

Баффи ни разу не входила в игру с того самого дня, как Арсен застрелил Лесси. Он, если честно, забыл о ней – и без того хватало забот. Он допускал, что Игнатова уехала, – такое бывает, если лагерь не по вкусу, отношения не сложились…

– Почему ты не можешь меня простить, если Марьяна давно простила? Я ведь ее обидел, а не тебя!

– Я… – она запнулась. – Я не собираюсь никого прощать. Потому что я ни на кого не обижаюсь. Я просто иду своей дорогой и разрешения у тебя не спрашиваю.

Она поправила сумку на плече. Тряхнула рюкзаком, устраивая его поудобнее. Арсен подумал, что все это должно прилично весить – девочка собиралась в лагерь на двадцать четыре дня, с учетом ночей, холодов, вечеринок; в рюкзаке небось и кроссовки, и туфли на каблуках. Баффи тем временем обошла его и снова зашагала, не оглядываясь, – правда, уже без песни.

– Погоди. – Он догнал ее. – Тебя хватятся, будут искать на станции. Приедут за тобой, найдут… Они же подписывали бумаги, что отвечают за твою жизнь и здоровье! Притащат в лагерь с позором, все равно никуда не отпустят, будут звонить родителям…

– Мои родители в Германии на конференции, – сказала она сквозь зубы. – Их нет дома!

Видно было, что доводы Арсена произвели на нее впечатление. Она стала будто меньше ростом, уголки губ опустились. Бравада, до сил пор поддерживавшая ее мужество, теперь вытекала, как вода из пробитого бассейна.

– Я переночую в лесу, – сказала она не очень уверенно. – Пусть ищут!

– И пусть звонят родителям в Германию, что ты пропала?

Она закусила губу – сперва нижнюю, потом верхнюю.

– Давай так. – Он понимал, что действовать надо быстро, пока она не расплакалась. – Сейчас ты вернешься в корпус. Завтра с утра… рано, часов в семь… я провожу тебя на первую электричку. В семь утра. У тебя будильник есть?

Она мигнула:

– В мобильнике… Я все равно не смогу там спать! С этими…

У нее опустились плечи. Арсен взялся за верхний клапан рюкзака и помог Баффи освободиться от груза. Она села, будто у нее подкосились ноги, на рюкзак.

– Я не могу там больше… быть! Терпела… Родители должны вернуться домой через три дня, думала, дождусь их…

– А что там? – спросил Арсен, опускаясь рядом, прямо на асфальт. – Что там такое? Я сегодня говорил с Марьяной, так она…

Он осекся. Баффи смотрела на него холодно, отстраненно, будто из-за каменной стены:

– Значит, так. Мне не надо помогать. Никому ничего не надо говорить. Если скажешь – ну тебе виднее. Я молчать не буду. Все расскажу родителям: о том, как ты застрелил Марьяну. О том…

Она замолчала – видно, сама услышала, как дико звучат со стороны ее слова. В лесу распевали соловьи – теперь двое. Под деревьями накапливалась темнота; приближалось время, когда сумерки выберутся из-под листвы и растекутся по лесу.

– У тебя родители кто?

– Инженеры, – отозвалась она неохотно. – Безопасность железнодорожных перевозок.

– Как тебя зовут вообще-то?

Она скривила губы:

– Баффи!

– Слушай, ты прирожденный геймер. Как так вышло, что ты раньше не играла?

– Мне книжек хватает, – она криво улыбнулась. – От монитора глаза болят. И вообще… фигня это. Убийство времени.

– Но тебе понравилось? Ты ведь в первый день играла лучше всех, первой создала персонажа…

Девушку передернуло так, что прыгнули плечи.

– Чушь. – Она тяжело поднялась. – Ладно, я переночую… там. В последний раз. Но завтра меня никто не удержит. А ты, – она вдруг резко обернулась, из глаз двумя фонтанами взлетели слезы, – оставь меня в покое!

* * *

Утром, в половине седьмого, он встретил ее у ворот лагеря. Некоторое время шел следом. Потом она устала и сбавила шаг. Потом согласилась, чтобы он понес ее вещи.

Рюкзак и сумка весили даже больше, чем он думал. В сумке, корешок к корешку, лежали несколько толстых книжек.

– Что ты читаешь?

Она не ответила. Шла, сунув руки в карманы голубой курточки, будто вообще не слышала вопроса. Так они шагали почти час; машины встретились всего дважды: грузовик повез продукты в лагерь. Проехал «Москвич»-развалюха.

– Я сказал им, что запрещаю тебе появляться в игре, чтобы они от тебя отцепились. Чтобы не заставляли, если ты не хочешь.

Она молчала.

– Я думал, если ты захочешь играть – дашь знать. Но мне почему-то казалось, что это не в твоем характере. Уступать кому-то. Уступать давлению.

Она ухмыльнулась.

Над лесом поднималось солнце. Близко за деревьями прокатил товарняк. Через несколько минут открылась станция – бетонная будка, узкий настил вместо перрона.

– Они там все посходили с ума, – сказала Баффи.

Арсен мельком на нее взглянул. Баффи тоскливо смотрела на дорогу:

– Родители меня не хотели пускать в этот лагерь, говорили – условия плохие. А мне как раз хотелось вот так, в деревянном бараке. Я никогда так не жила. Думала, будем ходить в походы с палатками, жечь костры. Место дикое, леса. И ребята как ребята. Разные, но в целом… интересные. Сначала. Познакомилась в первый день с парнем из первого корпуса, там у них совсем казарма, по шесть-восемь человек в комнате. Ржал, говорит, ужастики на ночь рассказываем, свечки жжем, здорово. Вообще, экзотика. С Марьяной подружились еще в автобусе… А потом случилось… вот это. Я выпала из игры, и, ты прав… У меня принципы такие – на давление не поддаваться. Я сказала, что не вернусь, потому что так сказала. Ничего, пока они играли, я цветы собирала, книжки читала на траве, думала, отыщу себе занятие. Но… в первые дни еще ничего… а потом…

– Что? – не выдержал Арсен.

Они уже подходили к станции.

– Они только и говорят… Кто кого застрелил, кто кого забил палкой. Как дети. Ну ладно… Они стали носить эти дурацкие кепки, еще с такой гордостью, знаешь… Но хуже всего… они ненавидят тех, из первого корпуса и из второго. Зовут «черепульками», «змеечервями», какие угодно