Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

говорить начистоту, синьор. Уполномочил ли вас его величество посылать моему дяде такие предложения, которые, насколько я понимаю, вы уже отправили ему?

Дель Васто извлек из-за пазухи письмо, развернул и протянул Филиппино.

— Это почерк его величества. Я получил послание неделю назад. Как видите, мне даны все полномочия. Вы удовлетворены?

— Да, если вы готовы твердо поручиться, что его величество согласится с вами. — Филиппино свернул письмо. — Мой дядя проявляет настойчивость. Прежде всего его интересует вознаграждение и остальные деньги. Вы знаете, сколько он просит.

— Немало. Но император неимоверно щедр. Он не скупится в расходах на своих генералов, как это делает благородный король Франции, тратясь большей частью на распутство и тому подобное.

— Кроме того, есть военная добыча, трофеи и пленники. Король Франции требует всех людей и свою долю захваченного добра.

— Император не занимается крохоборством. Мессиру Андреа достанется целиком и то и другое.

Филиппино кивнул, хотя озабоченное выражение не сходило с его лица.

— Остается вопрос о Генуе, и это серьезное затруднение.

Дель Васто улыбнулся:

— Настолько серьезное, что я полагал, именно с этого вы и начнете.

Филиппино встревожился. Ему не понравились ни пренебрежительные нотки, слышавшиеся в тоне дель Васто, ни презрительное выражение его красивого бронзового лица. Вдобавок дель Васто, похоже, уж слишком много знал. Сейчас Филиппино как раз и хотел прощупать, далеко ли простирается это знание.

— Для меня не секрет, что именно жадность французов не позволила мессиру Андреа сдержать обещание, данное генуэзцам. То самое обещание, которое побудило их принять опеку короля Франции. Его христианнейшее величество оказался, вопреки заверениям вашего дядюшки, вовсе не чурбаном. Напротив, он повел себя как алчный медведь, так что положение вашего дядюшки в Генуе осложнилось и стало, я бы сказал, опасным. Похоже, что моя осведомленность удивляет вас, мессир Филиппино. А ведь удивляться здесь нечему. Без этих сведений я вряд ли рискнул бы предпринять столь щекотливые переговоры. Меня вдохновило именно сознание того, что мессиру Андреа необходимо очистить свое имя в глазах жителей Генуи. Потому что он, конечно же, никогда не добьется этого, если останется на службе у короля Франции.

— Не стоит слишком далеко заходить в своих предположениях. — Резкий тон Филиппино выдал его досаду. — Могу сказать вам следующее: мой дядя не заключит никаких союзов с теми, кто не признает полной независимости Генуи.

— Ни один умственно полноценный человек и не потребует от него столь опасного шага.

— Он думает не об опасности, он думает о Генуе.

— О да, конечно.

Филиппино бросил на дель Васто острый взгляд. Неужели этот любимчик императора позволил себе издевку?

— Республика, — задиристо добавил он, — должна быть освобождена от всякой иностранной зависимости.

— Я понимаю, но если ее не освободит император, то этого не сделает и никто другой, ибо больше на это ни у кого не хватит сил.

— Вопрос стоит так: станет ли император ее освобождать? Именно от ответа на этот вопрос зависит судьба соглашения. Я должен сказать вам без обиняков: если его величество не гарантирует независимости, никакого соглашения между нами быть не может.

— Для императора Генуя не более чем плацдарм. При условии, что ему будет предоставлена свобода использования порта, генуэзцы могут сколь угодно наслаждаться самоуправлением. И он позаботится, чтобы никто им не мешал.

— И еще, не должно быть поборов с республики на содержание императорских войск в Италии.

— Мне кажется, я уже сказал, что за свое покровительство император потребует только одного — свободы действий в порту.

Филиппино едва смог скрыть удовлетворение.

— Поскольку вы от имени его величества сообщили мне столько важных вестей, я готов, со своей стороны, заявить от имени господина Андреа Дориа, что вы можете считать это дело решенным, и остается лишь подписать бумаги.

— Превосходно! — Маркиз поднялся с кресла. — Полагаю, мы завершили важную работу, синьор Филиппино. Само собой разумеется, что теперь отпал вопрос о выкупе пленников, взятых вами при Амальфи.

Расположение духа Филиппино заметно ухудшилось. Его алчные глаза озабоченно сверкнули.

— Этот вопрос лучше оставить на усмотрение мессира Андреа. По нашему соглашению все военнопленные считаются его узниками.

В улыбке дель Васто промелькнуло презрение.

— Такой ответ мог бы сойти для месье де Лотрека. Он не удовлетворит ни императора, ни, если на то пошло, меня самого. По условиям соглашения ваш дядя становится слугой императора. Вряд ли ему подобает держать своих братьев по оружию в ожидании выкупа.

— Да, действительно вряд ли, — неохотно согласился Филиппино. Он пытливо посмотрел в лицо дель Васто, но не обнаружил никаких признаков готовности уступить.

— Думаю, я могу обещать, что подписание соглашения даст свободу этим господам и они будут немедленно отпущены. Должны быть отпущены, — настойчиво сказал дель Васто. — Однако, если говорить о пленниках, то среди них есть один, который не может ждать подписания. Я прошу изменить положение, в котором находится сейчас мессир Просперо Адорно, и требую, чтобы с ним обращались, как того требует его титул.

Желтоватое лицо Филиппино потемнело. Он ответил не сразу.

— Вы не знаете, о чем просите. Синьор Просперо Адорно не просто пленник, он дезертир, который…

Дель Васто властно прервал его:

— Это я уже слышал. Нет никакого смысла повторяться. — Он подошел к столу и посмотрел прямо в глаза генуэзцу. — Я не потерплю, чтобы из-за вашей мстительности и дальше пришлось страдать капитану императорского флота. Причем такому, о выдающихся достоинствах которого я намерен поведать его величеству.

Как сами слова, так и манера, в которой они были сказаны, подлили масла в тлеющий костер затаенного гнева Филиппино. Дель Васто говорил тоном хозяина. Филиппино мог бы стерпеть такое обращение от императора, но ни от кого рангом ниже. По крайней мере, именно так сказал он себе и, развив эту мысль, прорычал:

— Мы, Дориа, пока еще не состоим на службе императора.

— И никогда не будете, если не уступите мне в моей просьбе, — немедленно парировал маркиз и ударил ладонью по столу. — В самом деле, вы нанимаете императора или он вас? Я уже выслушал немало ваших условий. Вам причитается и то, и это, и пятое, и десятое. Что ж, ладно! Теперь вы услышали, что причитается нам.

Если это и не погасило гнева Филиппино, то, по крайней мере, загнало его в глубины сознания. Место ярости занял страх срыва договора, столь необходимого Андреа Дориа, намеренного спасти свой авторитет и сохранить власть в Генуе.

— Учтите, синьор, что этот человек не такой, как все остальные. Честь их не подлежит сомнению, в то время как он…

— Он — мой друг, — отрезал маркиз.

Филиппино склонил голову и развел руками.

— Пусть так, синьор, однако речь идет о моем долге.