Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Булыга Сергей Алексеевич

– Да я не знаю, где её искать, – сказал Трофим.

– Люди добрые помогут, – сказал Клим. – Только баранок покажи – и отведут. И она там тебя встретит. И сразу за стол, и потчевать! К ней идучи, есть ничего нельзя, она же сама стряпает и угощает всех, а отказался – велит задушить. Недоел – опять душить. А доел – и помер, потому что отравила. Да! А ты как думал?! Она ведьма злобная! Не приглянулся ей – отравит. После скажет: подавился, оттого и помер. У неё частенько давятся, так что никто не удивится, если и ты того…

Трофим усмехнулся и сказал:

– Брехня всё это.

– Зачем брехня? – обиделся Клим.

Трофим протянул ему монету.

– Нет, – отмахнулся Клим, – это тебе принесено, ты и пойдёшь.

– Ещё темно, – сказал Трофим, – не видно ничего.

– Ей это не помеха, – сказал Клим. – Она же слепая. Да только получше зрячих видит. Насквозь! Спросит про Марьяна, ты начнёшь кривить, она это сразу почует и велит своим девкам, а их у неё несчётно: «Мучайте его, красавицы!» Ну и замучают. А не будешь кривить, скажешь правду, она пригорюнится и скажет: «Ах, беда какая!» И опять замучают. В прошлом году так семерых замучили, и в этом ты будешь седьмым. А…

– Ладно! – перебил его Трофим. – Хватит пугать. Пуганые мы.

– Пуганые? – переспросил Клим. – Ну, если так, тогда не испугаешься, когда она у тебя спросит, куда ты кочергу девал.

– Какую?

– Как какую? Да ту самую, которую мы за печкой в покойной палате нашли, на которой была кровь и волосы и которую ты куда-то снёс! Куда?!

– Куда надо, туда снёс.

– Вот так и ей ответишь! – радостно воскликнул Клим. – И она скажет: «Ах ты аспид!» И ка-ак плюнет! Ядом! И если в лоб попадёт, так у тебя там кожа слезет до кости. А если в глаз, глаз выжжет начисто, будет вместо глаза ямка. Будешь туда свечку вставлять, чтобы светлее было.

И Клим засмеялся. Трофим посмотрел в окно. Там, в щели, уже немного развиднелось. Трофим встал с лавки и сказал:

– Пора уже. Пойду.

– Иди, иди! Даст Бог, может, ещё свидимся, – язвительно ответил Клим.

Эх, гневно подумал Трофим, сейчас бы тебя шилом! Да не срок. Поправил шапку и вышел.

В проходе была темнотища. Трофим пошёл вдоль стеночки, на ощупь. Так он прошёл до поворота, повернул и пошёл по переходу в сторону поварни, чтобы дальше повернуть в сторону медного рундука…

Как вдруг его схватили за рукав. Трофим обернулся. Там щёлкнули кресалом, выбили огонь. Стало светлей. Трофим увидел двух стрельцов. Один из них спросил:

– Пыжов?

– Пыжов, – сказал Трофим.

– Тогда это тебе, – сказал второй стрелец и подал ему что-то тяжёлое, завёрнутое в рогожку.

– Не разворачивай, – сказал первый стрелец. – А велят развернуть, развернёшь. Сам знаешь, кто велит!

И тут же дунул на огонь. Опять стало темно.

– Иди, – сказал первый стрелец уже из темноты.

Трофим пошёл. Шёл и гадал, что это он несёт – тяжёлое, железное. Неужели кочергу – ту самую? И эти стрельцы – неужели это были люди Годунова? Дай-то Бог, чтоб так оно и оказалось. И Трофим шёл дальше, в правой руке держал рогожку с тяжестью, а в левой – португал, тоже совсем не лёгкий. Так он шёл и шёл, и ничего с ним больше уже не случалось.

26

Пока он не дошёл до медного рундука. Там, как всегда, сидело четверо стрельцов, но на этот раз все были новые, незнакомые. Трофим остановился перед ними и показал португал.

– О! – только и сказал один из них, похоже, старший, и тут же спросил: – Дорогу туда знаешь?

Трофим ответил, что не знает. Тогда этот старший стрелец велел одному из своих пособить. Тот поднялся и пошёл. Трофим – за ним. Теперь, уже на царицыной половине, идти было намного легче, ибо в стенах – то справа, то слева, стали попадаться небольшие окна. Смотреть через них было нельзя, так высоко они были прорублены, но свет через них попадал.

И вот с этим светом, не спеша, стрелец с Трофимом прошли прямо, потом повернули, потом сразу ещё раз, там их остановили сторожа в высоких шапках, Трофим показал им португал, и сторожа пропустили их дальше. Они пошли вверх по лестнице, миновали горницы, потом светлицы и взошли на самый верх – чердак.

Но чердак там был особенный – стены обиты дорогой материей, на потолке парсуны, полы в мелкий дубовый кирпич, выложенный шахматой. А возле единственной двери стояли рынды с серебряными бердышами. Трофим показал им португал, и рынды расступились. Стрелец-провожатый остался в сенях, в дверь вошёл только один Трофим.

Там, дальше, были ещё одни сени, тоже очень богато убранные, уже даже с коврами на полу поверх дубовых шахмат. Вдоль стен стояли широкие мягкие лавки, на них сидело много людей, и все они, если судить по их виду и нарядам, были люди непростые. А прямо впереди, перед закрытой дверью, стояла толстая сенная девка, а, может, даже и боярышня, ибо больно много было на ней жемчугов. И только Трофим так подумал, как боярышня заулыбалась, подошла к нему и чуть слышно, но очень душевным голосом спросила:

– Трофим Порфирьевич?

Трофим утвердительно кивнул. Боярышня взяла его за руку и чинно повела мимо сидящих прямо в дверь. У Трофима колотилось сердце. Чёрт знает что, думал Трофим, не на плаху же ведут, он, что, ведьм не видывал?!

А вот, оказалось, что таких и впрямь не видывал. Ибо теперь он очутился в небольшой каморке, в полутьме и в свечной духоте, где слева стоял поклонный крест на полстены, а справа, под божницей, в которой икон было в три ряда, не меньше, сидела сухая, древняя-предревняя старуха с белыми, ничего не видящими глазами. Старуха была в толстой зимней шубе, а голова у неё, поверх шапки, была укутана тёплым платком. Почуяв приход Трофима, старуха завертела головой, будто сова, шумно принюхалась, довольно усмехнулась и спросила:

– Это он?

– Он, матушка, – с почтением ответила боярышня.

– Сама знаю! – сказала старуха. – И видеть не надо. Фу, как винищем провонял! Ведь провонял же?

– Провонял, – сказал Трофим. – Винюсь.

– Поздно виниться, пёс, – строго сказала старуха и огладила себя по лбу, поправила сбившийся платок. Рукава в шубе были широченные, а из них торчали тоненькие ручки. Пальцы на них были, как крючки.

– Чего пялишься? – злобно спросила старуха. – Рано тебе ещё пялиться. Вот выколют тебе глаза, тогда напялишься!

Трофим молчал. Сердце бешено стучало. Старуха усмехнулась и сказала:

– Не трясись ты так. Мне до тебя дела нет. Таракан ты московский, вот ты кто. – И вдруг спросила: – Что с Ванюшей? Чую, захворал. Так, нет?

Трофим помолчал, в душе перекрестился и ответил:

– Захворал.

– Крепко захворал?

– Да, крепко.

– Вот! – громко сказала старуха и, поворотившись в сторону боярышни, продолжила: – Я чуяла! А ты что мне молола, чертовка?!

Боярышня сложила руки на груди, испуганно сказала:

– Бабушка…

– Какая я тебе бабушка?! – взъярилась старуха. – Я государыня княгиня! Мой брат, князь Иван…

И осеклась, замолчала. Свела брови и сказала с горечью:

– Сожрали волки братца моего, кричали, будто братец на Ванюшу замышлял. Да как бы он мог такое, если…

И вновь замолчала, начала жевать губами. Потом замерла, по левой щеке покатилась слеза. Старуха резко смахнула слезу, продолжала:

– Мал тогда был Ванюша, не смог братца моего отбить. Извели злодеи братца. Ну да Ванюша того не забыл, и как только вошёл в силу, всем им братца моего припомнил. Поотрубал волкам головы. Так им и надо!

Тут она вдруг повернулась в сторону Трофима и сказала:

– Не называй меня бабушкой. Называй: боярыня княгиня Аграфена свет Фёдоровна. Запомнил?

Трофим послушно кивнул.

– Вот и славно, – сказала слепая старуха, как будто видела, что он кивает. – Злые люди называют меня ведьмой. Да только какая же я ведьма, прости, Господи?! – и она перекрестилась. И тут же спросила: – Что с Ванюшей?

– Плох государь Иван Васильевич, – сказал Трофим. – Не ест и не пьёт. Не спит. Не говорит. И не узнаёт никого.