Без помощи вашей - Роман Суржиков

Лекарь бы сказал: рану нужно зашить, иначе в ней может поселиться хворь. Но другой бы сказал: нужно оставить открытой, чтобы рана дышала, иначе под швом она непременно загноится. Эрвин чуть не воет от боли, прикасаясь к разрезу мягкой кисточкой. Страшно представить ощущения от иглы. Поэтому он верит второму лекарю – тому, кто не велит зашивать.

Третий лекарь сказал бы: нужно хорошее питание. Рана отбирает силы, их нужно восстанавливать. Хорошо подойдет пшенная каша, куриный бульон. В распоряжении лорда Ориджина нет подобных лакомств. Есть сухари, несколько задубевших лепешек, полдюжины луковиц, шмат вяленины и кусок безумно соленого сыра. Почти все те запасы, с которыми он покинул разгромленный лагерь. Аппетит пропал на второй день. Внимая лекарю, требующему питаться, Эрвин старался впихнуть в глотку что-нибудь съестное. Сухомятка становилась поперек горла. Какое-то время он боролся с собою, потом плюнул. Довольно того, что я терзаю себя мазями и кистью. В конце концов, насильственная кормежка пойдет только во вред. Наверняка найдется лекарь, кто скажет именно так.

А вот пить хочется часто. Куда чаще, чем прежде. Это мешало бы и доставляло неудобства, если бы не порывисто налетающие дожди. Среди дюжины щелей в потолочном настиле есть одна особенно приятная: от нее до лежанки – всего фут. Протяни руку, подставь кружку – через пять минут будет полна. Можно перелить воду в бурдюк, про запас, и поставить кружку снова наполняться. Пожалуй, даже нужно. Только лень шевелиться: так удобно лежать на спине!.. Эрвин пропустил один дождь, не пополнив запасы. После промучился жаждой всю ночь, язык и губы превратились в пергамент. Но все равно не заставил себя подняться и пойти к ручью – трудно, больно, лень. А к жажде можно привыкнуть. Ко всему можно привыкнуть, на самом деле. Если уж привык к путешествию!.. Он пролежал ночь и полдня, равнодушный к жажде и начинающейся лихорадке…

Хлынул новый дождь, наполнил сосуды. Водою из миски Эрвин промыл рану и затрясся от холода – лихорадка набирала сил. Воду из кружки выпил залпом. Пожар во рту не угас, но веки приятно отяжелели. Мазь… кисточка… Эрвин притронулся к груди, вздрогнул, устало опустил руку. Лень… и так все идет хорошо, рана заживает… хочется спать. Отчего не спать, если хочется?

Во сне выздоравливаешь – так говорят…

– Что мы будем делать, когда доберемся в Беломорье? – спрашивает Иона София Джессика.

Ей двенадцать, Эрвину четырнадцать. Они лежат на соломенных тюфяках в комнатушке постоялого двора. Темно. В кабаке внизу кто-то горланит «Слепого лучника».

– Сядем на корабль, конечно.

– Какой?

– Откуда мне знать? Милая сестрица, по мне, так каравелла от брига отличается лишь количеством букв.

Иона хихикнула и ткнула его кулачком в плечо.

– Нам хватит денег?

– Мы взяли, сколько могли. Должно хватить.

– А если не хватит?

– Продадим лошадей.

– А если и тогда не хватит?

– Иона, ты говоришь, как купчиха. Деньги – чушь! Что-то придумаем.

Сестра довольно хмыкнула, поскольку желала именно такого ответа.

– А куда поплывем?

– Моряки говорят: пойдем.

– А я говорю – поплывем! Так куда?

– Ты знаешь, куда.

– Я все ответы знаю наперед, милый братец. Но слушать-то приятно!

– В южные земли, твои любимые.

– В Шиммери?

– Там слишком светло. Не терплю яркое солнце. Мне больше по душе Дарквотер.

– А мне – Шиммери!

– Идет, сестрица: я доставлю тебя в Шиммери, а сам отправлюсь в Дарквотер.

Он заслужил новый тычок и следом – нежное поглаживание.

– В этих тюфяках есть клопы, – отметила Иона.

– Противно?

– Да… и восхитительно!

– Представь: до нас здесь спали крестьяне, что моются дважды в год и воняют навозом.

– Или разбойник со шлюхой, да?

– Или старик, весь покрытый лишаями.

– Какая гадость!.. – Северная Принцесса возбужденно приподнялась на локте. – А представь, хозяин забудет, что отдал нам эту комнату, и сдаст ее вновь. Четверым толстым пьянчугам и омерзительной девице – вот этой с визгливым голосом, слышишь?..

– И вот-вот все они ввалятся сюда, – подхватил Эрвин, – с ними будет боевая свинья в поводу, столь же свирепая, сколь розовая, по имени Бригитта.

– Они увидят нас и вскричат: «Убирайтесь! Освободите нашу комнату!»

– Они не смогут так сказать. Они пьяны в стельку. В лучшем случае: «Ур-бир-айтесь! Это наша ко… ик!.. вот».

– А мы ответим: «Ориджины не отступают!»

– Глупая идея, сестрица. Тогда они узнают, кто мы. Придется их всех убить.

– Кроме Бригитты – мы пожалеем ее, она такая розовая… И сбежим через окно.

– Ориджины не отступают?.. – усмехнулся Эрвин.

– Если в окно, то можно.

В комнате действительно смердело – если не навозом, то, по меньшей мере, плесенью. Клопы давали о себе знать. Голоса снизу сделались совсем уж неразборчивыми, но оглушительно громкими. Брат и сестра помолчали в темноте. Эрвин знал, что на губах Ионы играет улыбка.

– Нас будут искать, – сказал Эрвин. – Придется маскироваться. Нарядим тебя пастушкой.

– А тебя – дровосеком.

– Ты будешь грязная, босоногая, с прорехами на платье… зато в огромной овчинной шапке, что спадает на глаза.

– А ты, братец, будешь в мешке с дырками для рук вместо рубахи, перепоясанный веревкой и с мечом вместо топора. Потому что ты – глупый дровосек. И еще с большущим шрамом на ноге – по той же причине.

– Нам будут встречаться кайры и спрашивать: эй, ребятня, вы не видели двух лорденышей? А мы им: не видали, но очень любопытно! Какие они из себя, не расскажете ли?

– Кайры скажут в ответ: юная девушка неземной красоты, а с нею паренек такой – бледненький, худосочный, сутулый…

– Укушу! – пригрозил Эрвин, но для начала ущипнул. Подумал и сказал: – В Шиммери тебе придется рожать.

– Почему это?..

– В сущности, там женщины только этим и занимаются. С четырнадцати лет выходят замуж и плодятся, как могут. Их честь и достоинство оцениваются количеством детей.

– Какая-то нелепица! Нет, братец, со мною это не пройдет. Моя миссия – в ином.

Конечно, Иона ждала, что он спросит о миссии, и она с немалой гордостью скажет, что живет ради красоты. Эрвин ехидно продекламировал:

– Иона София Джессика, мать шестерых. Звучит, не правда ли?

– Я стану художницей, – отрезала сестра. – Буду писать иконы и фрески. В них будет тепло и свет, и радость – до слез на глазах. И никогда не выйду замуж.

А потом, помолчав, добавила:

– В Шиммери верят, что у близнецов одна душа на двоих.

Дверь дрогнула от стука.

– Лорд Эрвин, леди Иона, – прогудел голос кого-то из отцовских вассалов, – вы здесь? Мы прибыли за вами. Его светлость очень встревожен.

Три дня назад они сбежали из замка и успели проехать четверть герцогства. Как видно, недостаточно много. Эрвин указал на окно и шепнул:

– Ориджины не отступают?..

Кайр за дверью словно угадал его мысли:

– Милорд, под окном наши люди. Прошу, не совершайте глупостей.

– Что сделает отец?.. – прошептала Иона.

– Ничего хорошего. Отошлет тебя куда-то, а меня – куда-то еще.

– Мы увидимся?

– Не знаю.

– Скажи, ведь ты всегда у меня будешь? Всегда?

Эрвин сказал это, прежде чем отпереть дверь.

Лихорадка – штука привычная, пусть неприятная.

Он нередко болел в детстве, к ужасному разочарованию отца. Герцог Десмонд свято веровал в то, что мужчины Севера неуязвимы для хворей. Если Эрвина угораздило простудиться, то это – свидетельство его телесной и духовной ущербности. Эрвиновы простуды – позор всего Дома Ориджин. Герцог глубоко презирал сына, когда тот болел, и не приближался к его постели. Оно и к лучшему: иначе отец обнаружил бы еще более позорный факт – Эрвину нравилось болеть. То было славное время, когда юный лорд никому и ничего не был должен, имел право спокойно лежать, читать книги, мечтать, болтать с сестрой, которая непременно оказывалась рядом. Сейчас почти то же самое… нет книг и сестры, но есть покой. Много приятного, мягкого умиротворения, равнодушного ко всем тревогам и бедам. Все опасности позади, а сейчас – покой. Вовсе не страшно.

Лихорадка нарастала весь последний день, колотила, обливала морозом, заставляла кутаться в оба плаща и сжиматься комком, подтягивая колени к груди. Временами от озноба он начинал стучать зубами, временами дрожал так сильно, что в потревоженной ране вспыхивал костер. Рана сделалась до странности чувствительна, любое касание отзывалось острее, чем игла, вонзенная под ноготь. Если не хочешь выть и скрипеть зубами – вовсе не шевелись. И забудь о левой руке: любое ее движение разрывает грудь.