Охота Полуночника - Ричард Зимлер

Он ткнул в меня двумя пальцами.

— Крышка корзины — это твои глаза. Когда я заглядываю внутрь, то вижу прекрасные-распрекрасные вещи. Все, что ты складывал туда всю свою жизнь. Там есть даже та Виолетта, которую ты знал ребенком. Ты всегда сможешь найти ее там, но увы, она не может вернуться в наш мир. Ее судьба — оставаться внутри тебя. И если ты попытаешься вытащить ее наружу, она погибнет.

На следующий день я рассказал эту историю маме. Думаю, поэтому она и решилась впервые заговорить со мной о Полуночнике. Но прежде она сыграла отрывок из «Аппассионаты» Бетховена с удивительной задумчивостью, словно сотворяла новую хрупкую жизнь из музыкальных нот.

Я сидел рядом и переворачивал ей страницы. Закончив играть, она сказала:

— Порой мне кажется, что если бы мы больше слушали Моцарта и Бетховена, мир стал бы гораздо лучше. Но мы не слышим, что они хотят нам сказать. Мы на это не способны. — Она поправила мне волосы. — Я и сама их не понимала, когда была моложе.

— Но что же они говорят нам, мама?

— Это тайна, — прошептала она с лукавой улыбкой.

— Я никому не скажу, обещаю.

— Ладно, Джон, скажу тебе одному, ведь все остальные сочтут меня сумасшедшей. Великие композиторы с помощью своих мелодий и аккордов, и даже с помощью пауз между нотами пытаются нам объяснить, что жизнь длинна, но не настолько, как нам кажется поначалу, и что она будет куда тяжелее, чем нам мечталось, и потому, пока есть возможность, нужно пытаться творить красоту и помогать всем людям, которых мы любим, чтобы они делали то же самое. Мы должны прислушиваться друг к другу так же, как мы слушаем их музыку, — это очень, очень важно. И мы должны найти в себе смелость бороться со всем тем, что угрожает этой красоте. Все великие композиторы готовят нас к правильной жизни и пытаются поддержать на этом пути, даже когда мы совершаем непростительные ошибки… Подобно мне и Полуночнику, и твоему отцу.

Я вытер слезы.

— Но ведь теперь, когда Полуночник здесь…

— Да, нам всем пришлось нелегко. И все же мы — счастливчики. Знаешь, я все чаще думаю, что несмотря на все жизненные беды и волнения, нам посчастливилось встретить прекрасных людей, а теперь Полуночник вернулся, и мы как будто можем, наконец, закрыть за собой старую ржавую дверь и вместе шагнуть в будущее, и все благодаря тебе, Джон. Я горжусь тобой.

— Ты вспоминаешь порой о том, что произошло между тобой и Полуночником?

— О, да, конечно. Я поступила очень глупо. Я не понимала ни себя, ни его, ни твоего отца. Я знаю, что твой отец тоже сам себя не понимал… По крайней мере, пока не стало слишком поздно. Знаешь, Джон, что больше всего тревожит меня в моей жизни? С возрастом мы узнаем много важных вещей, но затем все это знание… Оно исчезает после нашей смерти. Такая нелепая потеря…

— Если только ты не успеешь передать свой опыт другим.

— Да, конечно, но это нелегко. Я бы даже сказала — невозможно. Самые важные уроки каждый должен учить сам.

— Но если верно то, что ты говорила о великих композиторах, тогда твои уроки музыки могут что-то изменить в жизни учеников.

— Мне приятно думать об этом, Джон. Именно поэтому я трачу на них свое время.

— А ты говорила с Полуночником о том, что произошло между тобой и папой… и о том, как отец с ним поступил?

— Да, у нас уже была возможность поговорить об этом. Полуночник тоже стал старше, и теперь мы ясно видим свои ошибки. Нам нельзя вернуться в прошлое и все изменить. Поэтому нужно просто идти вперед. Так он мне сказал, и я думаю, что он прав. — Мама попросила передать мне ноты Моцарта. — И что касается меня, Джон, то я буду и дальше играть и слушать, и учить других, пока это возможно.

Глава 2

Отдать себя миру

Прошло всего три дня с его появления, а я до сих пор не могу поверить, что он здесь. Он лежит на тюфяке в моей маленькой комнате и мирно спит. И, как вчера, утром он проснется, желая увидеть весь Нью-Йорк до последнего закоулка. Иногда я сажусь рядом с ним и кладу руки ему на грудь. Прошлой ночью я смотрела на него в жемчужном полумраке, пронизанном светом луны, которая давным-давно сообщила нашему народу, что мы — вечны. Я поверила, что это правда, глядя на него.

Я не могу поспеть за ним, когда он бежит по городу. Не знаю, как он может так быстро ходить на своих изувеченных ногах. Он оборачивается ко мне и смеется. Я испускаю стон и машу ему рукой.

Невозможно заранее представить, какой странной окажется жизнь до того, как столкнешься с печалью и смятением. Я была сиротой, а затем меня удочерил Джон, а затем вернулся папа. Заставляет поверить, что все на свете возможно. Папа говорит, что эта вера — самая сильная.

Но я все же не верю в это до конца, потому что у нас совсем испортились отношения с Уильямом Артуром, когда десять недель назад у меня прекратились месячные. Он наговорил мне гадостей и начал указывать, как поступить с ребенком, который растет у меня в животе. Он обвинил меня, что я «похитила его семя».

Пусть живет, как хочет. Я-то знаю, что такое кража, и я никогда ничего у него не похищала.

Теперь в школе он держится любезно, но почти со мной не разговаривает. А мне от него ничего и не нужно. Я обучаю детишек, а еще у меня есть Джон и его семья, и папа, и мне это довольно.

Не хочу завязываться узлом и разрываться на части только ради того, чтобы быть с мужчиной. Даже с хорошим мужчиной. И вообще, мне часто хочется быть одной. Возможно, то, что случилось между нами, вообще не его вина. И не моя. Но я не для того сбежала из Ривер-Бенда, чтобы опять слушать чужих приказов.

Прекратив встречаться с Уильямом, я еще больше полюбила одиночество. Должно быть я — очень своеобразная юная леди.

География тоже очень важна. Помню, что говорила об этом детям. Если бы мы жили всего на двести пятьдесят миль южнее, то все были бы рабами. Думаю, для нас самая важная задача — сделать так, чтобы карты и границы имели меньше значения.

Я очень многого не понимаю, но ведь мне всего семнадцать. Папа говорит, что так оно и должно быть. А Джон как-то сказал, что у евреев есть обычай посвящать в тайное знание лишь тех, кому уже исполнилось сорок лет.

Больше всего мне хотелось бы понять, как так случилось, что эта новая жизнь ждала меня в Нью-Йорке, а я даже об этом не знала. Мы не можем предсказывать будущее, это верно, но я не могла даже вообразить, что ожидает меня впереди.

Поэтому мне кажется, что внутри каждого из нас сокрыты тысячи возможностей и каждая из них — как гусеница в огромном коконе. Многие люди не хотят этого признавать, но нашу жизнь вершат обстоятельства. Не то, чтобы я сильно изменилась, если бы по-прежнему жила в Ривер-Бенде. Думаю, я была бы такой же, как сейчас. Но у меня было бы меньше возможностей проявить себя. Я не смогла бы преподавать. Не смогла бы дарить себя миру, — а это мне кажется сейчас самым важным.