Маршалы и генсеки - Николай Зенькович

А теперь вот и признание Фельдмана.

Раздался бой настенных часов. Двенадцать. Сталин нажал кнопку вызова, и в дверях возник Поскребышев.

— Скажите Ежову, пускай заходит.

Пропустив наркома, Поскребышев плотно закрыл за ним дверь.

— Товарищ Сталин, — сказал Ежов, — сегодня Примаков дал собственноручные показания о том, что во главе заговора стоит Тухачевский, связанный с Троцким. Кроме того, он назвал еще 40 видных военных работников, участвующих в заговоре.

Сталин взглянул на маленького наркома:

— Оглашайте список.

Ежов раскрыл свой знаменитый блокнот.

— Да, — задумчиво произнес Сталин, когда нарком закончил чтение своего очередного мартиролога. — Тухачевский-то каков фрукт, а? А ведь неделю назад здесь, в этом кабинете, честное слово давал, что не виноват. Дворянин, между прочим.

— Тухачевский? Честное слово? — Ежов рассмеялся, подобострастно заглядывая в желтые глаза вождя. — Что оно для него по сравнению с карьерой? Агентура сообщает: эмигрантская пресса обнародовала обстоятельства побега поручика Тухачевского из германского плена.

— И какие они, эти обстоятельства?

— Комендатура офицерского лагеря, в котором содержался Тухачевский, разрешала военнопленным прогулки за оградой. При условии, если они давали подписку, скрепленную честным словом. Этим пользовались англичане и французы, и не бегали. Тухачевский дал честное слово и, воспользовавшись им, убежал. Пленные считали это неслыханным неджентльменством. С точки зрения офицерской чести — позорнейший поступок.

Сталин потемнел лицом.

Через четверть часа сияющий Ежов вышел из его кабинета. Вслед удалявшемуся наркому задумчиво смотрел Поскребышев. Нарком крепко прижимал к тощему боку большой блокнот.

Когда два года спустя Ежова арестовали, в его кабинете произвели обыск. В числе документов были изъяты записные книжки, в которые он заносил различные поручения по работе в НКВД.

В одной из таких книжек, обнаруженных в архиве ЦК КПСС в 1991 году, имеется запись: «1. Тухачевский, 2. Ефимов, 3. Эйдеман, 4. Аппога». Справа от этих фамилий стоит знак «(а)», что означало «арестовать».

Такое указание Ежов получил во время ночного приема у Сталина в Кремле 21 мая 1937 года.

Глава 3

«ЛИТЕРНЫЕ» НОМЕРА

Тухачевского арестовали на третий день после прибытия в Куйбышев — 22-мая 1937 года. Поздно вечером группа военных с малиновыми петлицами нагрянула в маршальский вагон, где ничего не подозревавшая супруга Нина Евгеньевна ждала мужа со службы.

Тухачевские не успели переехать в городскую квартиру. Впрочем, ее пока и не предлагали. Поэтому и оставались в служебном вагоне, в котором приехали.

При обыске изъяли ордена, маузер, охотничье ружье, семь шашек, стереотрубу, бинокль. Забрали документы, письма, фотографии.

В этот же день, 22 мая, в Москве были арестованы комкоры Ефимов, Эйдеман и Аппога.

Тухачевского, без маршальских звезд, вмиг осунувшегося и постаревшего, под усиленной охраной доставили к одному из заброшенных железнодорожных тупиков вблизи товарной станции и втолкнули в зарешеченный вагон, специально оборудованный для перевозки заключенных. 25 мая арестованный маршал переступил порог одиночной камеры внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке. Поступивший обитатель мрачного узилища был зарегистрирован под «литерным» номером 94.

Это означало — тюремщики не должны знать, кто он такой. Ни фамилию, ни воинское звание, ни прежнюю должность. Только номер.

Тухачевский пребывал в неведении относительно мотивов своего ареста. До водворения в тюремную камеру никаких обвинений ему не предъявляли. Устраиваясь на ночлег в лубянской темнице, он не знал, что во время его следования в Москву Политбюро приняло такое вот постановление:

«Поставить на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК следующее предложение: «ЦК ВКП получил данные, изобличающие члена ЦК ВКП Рудзутака и кандидата ЦК ВКП Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-правом заговорщическом блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии. В связи с этим Политбюро ЦК ВКП ставит на голосование членов и кандидатов ЦК ВКП предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел».

Опрос членов и кандидатов в члены ЦК прошел в течение двух суток, и Тухачевский, забывшись коротким тревожным сном в ночь на 26 мая, встретил утро этого же дня уже будучи исключенным из партии.

Прямых документальных данных о том, как вел себя Тухачевский во время первого допроса на Лубянке, не сохранилось. Первичные протоколы либо вовсе не составлялись, либо были уничтожены следствием. Однако по отдельным документам можно сделать предположение, что в начальной, весьма кратковременной стадии следствия арестованный маршал отрицал участие в заговоре.

Этой линии поведения он придерживался и во время очных ставок с Примаковым, Путной и Фельдманом. К сожалению, протоколов очных ставок не обнаружено ни в архивно-следственном деле Тухачевского, ни в делах упомянутых лиц. Важнейшие для установления исторической истины документы исчезли.

Однако сохранились косвенные свидетельства о проведении очных ставок и о том, как вел себя на них Тухачевский. «Я догадывался наверняка, что Тухачевский арестован, — читаем в заявлении Фельдмана на имя Ежова, — но я думал, что он, попав в руки следствия, все сам расскажет — этим хоть немного искупит свою тяжелую вину перед государством, но, увидев его на очной ставке, услышал от него, что он все отрицает и что все выдумал…» Упоминание об очных ставках содержится и в заявлении самого Тухачевского от 26 мая: «Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора». Однако дальше следуют ошеломляющие своей неожиданностью строки: «Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно из вины других лиц заговора».

Таким образом, отрицание предъявленного обвинения было крайне непродолжительным. Речь фактически идет о неполных сутках, скорее, даже нескольких часах. Об этом свидетельствуют в частности и сохранившиеся в его следственном деле два документа, написанные им собственноручно и датированные 26 мая. Это — заявление Ежову на одной страничке и показания следователю на шести с половиной страницах.

Из заявления Ежову: «Будучи арестован 22 мая, прибыв в Москву 24 (в ночь на 25-е. — Н. 3.), впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26 мая, заявляю, что признаю наличие антисоветского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа.