Цикл романов "Молодость короля Генриха" - Понсон Террайль

– Так выкладывай ее, и, если она позабавит меня, я сделаю тебя кавалером ордена Святого Михаила!

– Велика штука! – пробормотал Энернон. – Теперь этот орден болтается у всякого встречного! Орден Святого Духа, это я еще понимаю!

– Господин д'Эпернон, – сказал Крильон, делая шаг к разряженному и раздушенному придворному, – орден Святого Духа жалуют лишь тем, кто понюхал пороха и от кого не разит так мускусом, как от вас!

– Ох уж этот мне Крильон, – со злобной усмешкой сказал король. – Он всегда бьет наверняка! Помолчи, д^Эпернон, я сделаю тебя рыцарем ордена Святого Духа после первой битвы!

– Значит, еще есть время подождать, – ответил Крильон и, видя, что никто не предлагает ему стула, взял табурет и спокойно уселся.

– Историю! Где история? – с детским нетерпением крикнул король.

– Вот извольте! – ответил Можирон. – В Блуа есть улица, которая поднимается в гору…

– Они все поднимаются! – заметил Келюс.

– Пусть! На этой улице имеется дом…

– На всякой улице имеется дом! – заметил в свою очередь Шомберг, который был остроумен и весел, как чистый понедельник.

– В этом доме живет девушка, прекрасная, как день!

– Сравнение неудачно, – заметил король. – Сегодняшний день, например, печален, туманен и способен навеять на душу самую черную меланхолию.

– Я имею в виду весенний день, государь! Эту девушку стережет какой-то старик – слуга, как говорят одни, отец, как уверяют другие. Девушка выходит лишь по воскресеньям, да и то всегда под густым вуалем… Словом, красавицу держат, что называется, под семью замками. Вот я и подумал… В бытность польским королем его величество наш государь нередко производил по ночам веселые скандальчики, выбегая с друзьями на улицы Варшавы и учиняя дебоши разного рода…

– О, как я тогда веселился! – со вздохом сказал Генрих III.

– Ну, так почему же не представить себе, что Блуа – та же Варшава! Уже в девять часов здесь дают сигнал тушения огня, а патрули уходят спать в десять.

– А теперь сколько времени? – спросил король. – Около двенадцати? Значит, патрули уже спят?

– Давно уже, и мы можем без всякого риска заняться похищением таинственной красавицы!

– Эге! – сказал король. – Такое приключение мне нравится. Конечно, сама по себе красотка мне ни на что не нужна, но зато само похищение… Ну а со стариком мы что сделаем?

– Государь, не разбив яиц, яичницы не сделаешь!

– Это очень верное замечание! – согласился король и обратился к Крильону: – А вы, друг мой, как полагаете?

– Не знаю, государь, – ответил герцог, – я не специалист в поварском деле.

Король прикусил губу и молча позвонил. Bошедшему на звонок пажу он приказал подать плащ, шпагу и бархатную маску, а затем, обращаясь к миньонам, сказал:

– А вы, красавчики мои, можете надеть маски, если хотите, но для вас это, конечно, вовсе не так обязательно, как для меня, потому что гугеноты поднимут крик, если станет известно, что король Генрих III пускается в ночные приключения!

– Государь! – сказал Келюс. – Гугеноты дурачье!

– Я тоже так думаю, – ответил король, – но надо же сделать что-нибудь и для дурачья! А вы, герцог, – продолжал он, обращаясь к Крильону, – отправитесь с нами?

– Я, государь?

– Ну да, вы, мой друг Крильон!

Герцог встал, ударом ноги опрокинул табуретку и, кинув на миньонов сверкающий ненавистью взгляд, воскликнул:

– Вашему величеству угодно шутить, что вполне понятно, так как все Валуа отличаются остроумием!

– Что такое? – надменно сказал король, нахмурившись. . Крильон и бровью не повел, продолжая:

– Потому что, наверное, ваше величество шутите!

– Объяснитесь, герцог! – сказал король, голос которого выдавал раздражение.

– Это будет нетрудно, государь. Мне было пятнадцать лет, когда я стал пажом короля Франциска I. Однажды вечером король сказал мне: "Вот письмо, отнеси его, милочка, к моей дивной подруге Диане де Пуатье". Я посмотрел на короля сверху вниз, и он понял. "Этот ребенок не создан для роли любовного посредника!" – сказал он и позвал другого пажа.

– Ну-с? – крикнул Генрих III шипящим голосом.

– Ну-с, а тридцать лет спустя король Карл IX вздумал поручить мне скверное дело, достойное палача, а не дворянина. Я обнажил шпагу и сломал ее о свое колено. Тогда государь, ваш покойный брат, вспомнил, что меня зовут Крильоном, и извинился передо мною.

– Да неужели? – сказал Генрих, губы которого судорожно скривились.

– Я не требую извинений от вашего величества, потому что вы, государь, еще слишком мало знаете меня, – наивно сказал Крильон. – Я только умоляю разрешить мне отправиться спать. Король не проронил ни слова. Он повернулся спиной к Крильону и обратился к миньонам:

– Ну, вы готовы, господа?

Король вышел первым, за ним Келюс и Шомберг, Эпернон и Можирон. Крильон смотрел им вслед, не говоря ни слова. Казалось, он был погружен в мрачную, тревожную задумчивость. Вдруг он вздрогнул, выпрямился и бросился к двери.

– Нет, нет! – пробормотал он. – Я должен спасти честь короля. Честь короля Франции и Крильона, это одно и то же! – и он побежал вслед за ушедшими.

Улица, о которой говорил Можирон, и в самом деле шла в гору. Узкая, извилистая, вымощенная мелкими камешками, окаймленная черными бесформенными домиками, она казалась пережитком из средних веков. И тем страннее представлялась среди них массивная каменная стена, сравнительно новой постройки, с величественными дубовыми воротами. За стеной виднелись деревья, маскировавшие какое-то здание из красных кирпичей – не то замок, не то мещанский дом.

Несмотря на поздний ночной час, из-под ставен одного из окон просвечивали полоски света. В комнате первого этажа перед прялкой сидела за работой молодая девушка. Ей было не более шестнадцати лет, она была очень бела и русоволоса, а ее голубые глаза своей бесконечной нежностью напоминали глаза газели.

В то время как она прилежно работала, склонившись над пряжей, дверь бесшумно отворилась и в комнату вошел старец, до такой степени высохший и исхудалый, что казался скорее тенью, чем живым человеком.

Девушка подняла голову и, улыбаясь, сказала:

– Добрый вечер, дедушка!

Старик подошел к девушке, поцеловал ее и недовольно произнес:

– Добрый вечер, дорогая Берта! Но к чему ты сидишь так поздно за работой? Тебе пора отдохнуть!

– Но, дедушка, разве сегодня не четвертое декабря?

– Да, четвертое.

– Канун собрания штатов?

При этих словах тусклый взгляд глаз старца загорелся гневным огоньком.

– Да, – сказал он, – скоро король Генрих III – да проклянет Господь его душу! – соберет всю свою знать и соединится с Лотарингским домом на гибель тех несчастных, что слушают проповедь!

– Дедушка! – с ласковой улыбкой ответила Берта. – Вы знаете, что Господь бесконечно добр, праведен и служит лучшим щитом верных. Он не допустит, чтобы мне и вам был причинен какой-нибудь вред. Да и кто захочет напасть на слабого старца и беззащитную женщину?

Взор старца снова вспыхнул.

– Да! – сказал он. – Я очень стар – мне около ста лет, и уже моя рука давно не обнажала шпаги. Но если на тебя нападут… О! Старый сир де Мальвен вспомнит, как некогда он сражался рука об руку с Баяром, рыцарем без страха и упрека!

Берта обеими руками обняла шею старика и воскликнула:

– Дорогой дедушка! Не бойтесь, полно вам! Этот дом затерян на пустынной улице. Никто и не думает о нас. А потом, разве вас не любят, не уважают?

– Жители Блуа – да, но чужеземцы… О, эти лотарингцы, подлые наемники на жалованье у Гизов, убийцы наших братьев! Он помолчал и затем сказал другим тоном: – Уже поздно, наверное, дворянин от наваррского короля не прибудет сегодня!

Не успел он договорить, как Берта насторожилась.

– Стучат! – сказала она и высунула белокурую головку из окна, прислушиваясь к ночным шумам.

Действительно, кто-то стучал в ворота, в то время как чей-то голос провозглашал:

– Как хорошо!.. И как жарко греет солнце по ту сторону Гаронны!

– Это он! – воскликнул старик. – Это пароль, сообщенный в извещении. Пойди открой ему, Берта, и пусть будет благословен приход того, кто является от наших братьев!

Девушка накинула на себя плащ с капюшоном, взяла лампу и сняла с пояса связку ключей. Затем она вышла в сад в сопровождении старика, но он скоро отстал от нее.

Прежде чем отпереть, Берта опустила смотровое оконце и спросила дрожащим голосом:

– Кто там?

– Гасконь и Беарн! – ответил снаружи звучный, свежий голос.

Берта вложила ключ в замочную скважину, повернула его, и ворота раскрылись, пропуская высокого, стройного человека, который на мгновенье замер на месте, ослепленный красотою личика Берты, освещенного светом лампы.

Не прошло и часа, как молодая девушка прониклась безграничным доверием к незнакомцу. Она никогда не видала его, не знала и теперь, кто он такой, но все же была уверена, что на этого человека вполне можно положиться. Когда она провела его в комнату, предназначенную для приезжих, у нее невольно вырвался возглас при виде того, как незнакомец отстегивал шпагу: