Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Дед Михал?.. – спросил он неуверенно.

– Михал, Михал… – буркнул тот и потер плечо. Да, его задавило бревном, когда избу складывали. Он был беспросветно мертв. Как и все кругом.

Ярош только сейчас понял, что за эти дни ни разу не ел и не чувствовал голода.

– Ну вот бескуда при себе держи и девку-мавку тоже, – строго произнес незнакомый мужик, которого, судя по лицу, задрал медведь. – Жизни в тебе нет, но крови еще достанет, чтобы они не шли в мир живых за свежей.

– А потом? – Ярош хотел сказать: мол, пусть это Бронька держит при себе Бланку, раз снасильничал. Но прикусил язык. Яростно хотелось ощутить кровь во рту, но ее не было.

Мужик пожал плечами.

– Знамо дело, упырем станешь, авось колом упокоят покрепче, – равнодушно ответил он.

Никогда еще Ярош не хотел ничего так страстно, как сейчас – умереть. И никогда его желание не было столь же несбыточным. А ночью в мертвую тихую деревню танцующей походкой вошла Бланка. Она легко почуяла сидящего в кузнице Яроша.

Подобралась ближе, обвила руками, забираясь когтистыми мокрыми пальцами под рубаху, пристроилась губами к его шее.

Было больно, слишком больно для того, кто умер.

«Это просто у меня в голове, – напомнил себе Ярош слова деда, который неумело попытался утешить его, хлопнув пару раз по плечу и буркнув: – Крови надолго не хватит».

Мавка сладко хлюпнула, вгрызаясь в шею, и он закричал.

Владимир Сулимов

Сырое мясо

Про домовых баба Шура знала больше всех на свете, хоть и отнекивалась каждый раз, когда Игорек восхищался ее житейской мудростью: «Да что я, буде. Вот моя бабушка Таня, твоя, выходит, прапрабабушка, та и вправду все про хозяюшек ведала. И не токмо. Как травами лечить, как боль заговаривать, как лучше садить, чтоб урожай вырос славный. Мне сказывала, да я забыла много. Голова-то старая… В Сибирь сослали бабу Таню, как революция учинилась, а нас, деток, в город, в приют, значит…»

Маленькому Игорьку про прапрабабушку и приют слушать было неинтересно, и он приставал опять:

– А расскажи, ба, как я видел домового!

– Да ведь слышал сто раз… – ворчала бабушка притворно, а сама украдкой улыбалась. – Сколько можно?

– Ну ба! – канючил Игорек, прижимаясь щекой к теплому бабушкиному боку.

Баба Шура оставляла домашние дела – ее руки никогда не знали покоя, – ерошила внуку волосы (пачкая вихры мукой, если лепила пельмени или пирожки) и уже не прятала улыбку.

– Ты еще крошка был. Три годика, поди. Сидишь ты в комнате, а мы в другой, телевизер смотрим. Вдруг – хохочешь. Пошли с мамой смотреть. А ты пляшешь, притоптываешь и как играешь с кем-то. Увидал нас и показываешь вперед себя: там, мол, мишка с рюкзачком. А в комнате, окромя тебя, никого, одни машинки разбросаны да солдатики. Ну ты и говоришь: «Убежал мишка». Спрятался. Так вот, ежик.

Все про домовых знала баба Шура: и как к ним обращаться, и как ладить, и как знаки их угадывать. И как угощать правильно, тоже знала.

– Наш домовичок молочко любит да хлебушек. А на первое февраля его день. Ты тогда дай ему кашки и пригласи отведать: «Дедушка-соседушка, кушай кашу да избу храни нашу». Ну или квартиру, раз теперь мы в квартире живем. Что не доест – птичкам отдай. И за помощь поблагодари обязательно.

Домовой и впрямь жаловал молоко с хлебцем. Оставишь перед тумбочкой, что у балкона, лакомство, утром глядь: хлебец надкушен, молока нет. Было дело, бабушка по случаю оставила защитничку рюмку водки. Поутру рюмка оказалась пустой, но потом весь день баба Шура недобро косилась на Генку, отца Игоря, а вечером-таки с ним поцапалась.

Игорек страсть как желал подстеречь домового, когда тот явится за гостинцами, да так и не сумел – домовые только малятам показываются, соглядатаев повзрослее не терпят, могут осерчать.

Бабушка, мама… отец. Где теперь то время? Что от него осталось?

– Я, – произнес Игорь Светлаков вслух. За спиной, урча, отчалило такси, всполошив промозглую апрельскую морось. – И домовой, – добавил он, печально усмехнувшись. Ох уж эти бабушкины сказки. И почему только он их вспомнил?

«Потому что я скучаю», – пришел ответ. Игорь двинул по скользкому облезлому половику прошлогодней травы к желтой осунувшейся пятиэтажке. Сырые сумерки легли на двор фиолетовым покрывалом, но в доме светились лишь четыре окна, плотно зашторенные. Игорь затолкал руки поглубже в карманы и, нахохлившись, продолжал путь, мысленно понукая себя не сбавлять шаг. И чего он поперся сюда на ночь глядя? Остался бы в отеле, погулял по вечернему Воронежу или поболтал с Катей – как она там, в Питере, справляется? Жаль, ее нет рядом, но, увы, путешествия поездом не так комфортны, когда ты на последнем триместре.

Чавканье травы под ногами сменилось хрустом гравия. Отчего-то Игорь пожелал, чтобы хруст этот звучал тише.

Зажатый панельными новостройками, дом щерился провалами подъездов, моргал мутными глазами-окнами, как невыспавшийся забулдыга. Дорожку, по которой семенил Игорь, обрамляли изломанные скелеты чахлой сирени. Гроздья увесистых, терпко пахнущих капель облепили ветки. Косо вбитый в землю деревянный Чебурашка выплыл слева из темноты, как покойник, который беззвучно поднялся со дна черного озера. Справа – дуги наполовину вкопанных в песок шин. Игорь не знал, остались ли дети в этом дворе. Если нет, кто играет с кряжистым истуканом, скачет по шинам? Старики? Призраки?

Он мог бы справиться об этом у жильца, чью фигуру приметил на скамейке у нужного подъезда. Сидящий не выглядел опасным, однако Игорь неосознанно расправил плечи и подал грудь вперед. Между лопаток щелкнуло. Игорь вошел в пятно света под козырьком, нашаривая в кармане ключ – чуть торопливей, чем требовала ситуация. Пока искал, боковым зрением ощупывал сидящего.

Мужчина кутался в синюю куртку самого скверного покроя. Даже в чахлом свете фонаря Игорь разглядел, как сильно поистерт синтепон. Мятый капюшон облеплял череп мужчины, словно отсыревший лист лопуха. Сгорбившись почти в дугу, незнакомец изучал потускневшую надпись, сделанную белой краской на асфальте перед подъездом: ПИДОР ЗДЕСЬ НЕТ ПОМОЙКИ! Его руки лежали на коленях, а пальцы быстро, дергано сжимались и разжимались. Кулак – кисть, кулак – кисть. Игорь невольно ускорил поиски ключа, будто исходящая от мужчины нервозность была заразной.

Ключ не понадобился. Вместо домофона в двери зияла дыра с рваными краями. Игорь толкнул дверь и юркнул в подъезд. Сработал датчик, вспыхнула лампочка, явив взору наморщенные трещинами стены, некогда голубые, теперь вылинявшие до поганочно-зеленого. Лестница взбиралась в полумрак, напитанный вонью сгнившей картошки и старушечьего