Подвалы твоего сердца (СИ) - "hazy forest"

«Нет»

Гермиона резко отпрянула и поднялась на ноги. Успокоившаяся было дрожь возобновилась.

«Я просто не могу быть причиной краха волшебного мира»

Челюсти сжались с неистовой силой, и Гермиона принялась усиленно думать, хотя все еще не могла поверить в то, что только что услышала.

— Я только надеюсь, Драко поймет, что Протеус если и не лжет, то явно недоговаривает. Сегодня на церемонии я постараюсь еще раз поговорить с ним, но для этого нужно сделать все, чтобы Драко к этому разговору был расположен. Понимаешь, что только ты можешь на это повлиять? Заставь его поверить, что ты рядом не только потому, что в плену. Он просто хочет немного любви, и, даже если это ложь, стань той, кем Драко хочет тебя видеть. Люциус был таким же: чем больше сопротивления, тем больше ярости. Мне пришлось научиться быть покорной, чтобы добиваться желаемого. Помнишь, я говорила, что, если тебе удастся снять с Драко маску, ты ужаснешься? Теперь веришь? — под конец голос Нарциссы совсем потух. Гермиона все еще не двигалась, хотя слова миссис Малфой вселили в неё некоторую надежду. Ей хотелось ответить Драко так, как он хотел, но не здесь, черт побери, не в этом чертовом поместье, кишащем Пожирателями! Вспоминая сцену из своего сна, Гермиона понимала, что ей стало окончательно все равно, кем был в прошлом Драко Малфой. Было лишь настоящее, которое сейчас сыпалось и обваливалось под ногами, и Гермиона изо всех сил желала остановить этот крах.

— Я должна помочь тебе приготовиться к вечеру, — Нарцисса встала позади Гермионы и посмотрела в зеркало, отражающее их поломанные фигуры. — Это его желание, но остальное… — миссис Малфой осторожно убрала вьющие волосы с плеч и шеи, а потом пригладила их. — Остальное зависит от тебя. Никогда бы не подумала, что попрошу тебя о чем-то подобном, но… — Нарцисса неловко улыбнулась и вскинула подбородок. — Пожалуйста, вскружи моему сыну голову. Он должен забыть о Пожирателях.

***

Теодор наблюдал за разворачивающейся суетой с отстраненным безразличием. Одетый в прекрасно сшитый черный фрак, с залеченными наскоро ранами — преимущественно на лице, потому что с остальными Протеус приказал не возиться, он выглядел вполне торжественно, однако глаза выражали глубокую тоску несмотря на то, что в уверенном подъеме бровей все еще читалась надежда.

Как и предполагал Нотт, отец не стал медлить и назначил дату церемонии на следующий день в то же утро, когда Пэнси принесла ему прекрасную новость. Злорадство в глазах Протеуса нельзя было передать никакими словами, и Теодор был уверен, что ни у кого в целом мире не получится столь же гадкое выражение лица, как у Нотта старшего, когда он понял, что его сын сломлен банальной болью и страхом смерти. Теодора освободили не сразу. Еще половину дня он провел в камере, мучаясь от жажды и боли в теле, и лишь потом по милости Протеуса его подняли в комнаты и привели в более-менее приличный вид. Оказалось, отец Астории пожелал, чтобы его зять на церемонии выглядел, как минимум, прилично. Младшую Гринграсс любили и оберегали совсем не для полуживого трупа у венца, хотя ей самой, казалось, было на это совершенно наплевать. Теодор знал о её чувствах и некоторое время был уверен, что она не простит его после выходки с оборотным, однако девушка, по слухам, пребывала в восторге от своего скорого замужества. Поговорить с Асторией перед церемонией не удалось — на памяти Пожирателей все еще был жив момент с «подменой», и Гринграссы выразили желание соблюсти меры предосторожности. Теодор не слишком расстроился, потому что, даже имея возможность убедить Асторию сделать правильный выбор и сбежать с ним, он не смог бы сделать ровным счетом ничего. Протеус взял с волшебницы непреложный обет, обязующий её во всем подчиняться его указаниям. Такова была плата за замужество.

Организацией церемонии занимались Гринграссы, а потому весь сад позади особняка был украшен белыми розами — символом их семьи. В вечернем воздухе парили магические огоньки, и, взмывая вверх, образовывали купол, в освещении которого молодая трава меняла оттенок зелени на цвет гари. Контраст белых роз с практически черным пространством навевал на Теодора ощущение кошмарности происходящего. Как-то раз ему удалось лицезреть маггловские черно-белые фильмы без звука, но он никогда не подозревал, что сможет почувствовать себя их героем. Нотт ничего не слышал, хотя в саду было довольно шумно, и казался себе каким-то нереальным и выдуманным. Праздничный фрак, алтарь на возвышении в мраморной беседке, увитой плющом и розами, по-праздничному одетые люди и выстланная к подножию широкой лестницы дорога из лепестков — все казалось ему инородным и буффонадным. На балюстрадах по бокам от входа громоздились свечи разных размеров, распространяя свечение белого пламени на все, что находилось внутри. Под потолком кружились знакомые огоньки, и их течение было единственным, что до сих пор привлекало особенное внимание Теодора. Они были единственным не застывшим здесь, и по цвету напоминали лучи июльского солнца. Сознание Нотта зациклилось на кружении магии, потому что не вынесло бы еще одной обреченной мысли о том, что ему придется связать себя узами чар с другой. Теодор наполнился искренним счастьем, когда представил, что на месте Астории Гринграсс могла быть Гермиона. За такой исход событий он, наверное, мог предать Магическую Британию. В эту секунду он понимал Малфоя, хотя до сих пор отчаянно, до дрожи в пальцах завидовал ему и всецело ненавидел. Теодор знал, что Драко не упустит возможности поглумиться над провалом его попыток заполучить Грейнджер и наверняка приведет её с собой. Но горечь этих мыслей перебивалась убеждением в том, что только смерть может положить всему конец. Теодор поклялся себе, что, пока все еще дышит, он ни за что не отступится от своих чувств.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Отстраненность была забыта, когда к Теодору поднялся Пожиратель, которому выпала честь проводить церемонию. Грузный мужчина улыбнулся и похлопал Нотта по плечу, многозначно вскидывая брови. Теодор даже не пошевелился. Он испытывал отвращение почти ко всему окружающему. Подняв взгляд на пространство впереди, Теодор заметил, что в саду собралась целая толпа народа. Половину он уже имел честь видеть в особняке, а другая часть, вероятно, прибыла из внешнего мира. Оставалось лишь поражаться самоуверенности отца. Неужели тот не боялся, что местонахождение особняка раскроют?

— Дамы и господа, займите свои места, церемония вскоре начнется! — звучным голосом объявил Пожиратель и хлопнул в ладони. Люди, весело переговаривающиеся между собой, медленно побрели в сторону установленных перед алтарем витых стульев. Теодор разыскивал среди гостей лишь одного человека, и это, к его же удивлению, была совсем не Гермиона. Обнаружить Паркинсон не удалось. Нотт поджал губы и размял напряженные плечи. Отсутствие Пэнси на церемонии значило лишь то, что она все же приняла план. Честно говоря, Теодор был не уверен в том, что она согласится, однако её сомнения понять был в силах. Такое решение было тяжело принять даже ему — что уж говорить про эмоционально опустошенную и испуганную Паркинсон? Но Теодор все же надеялся, что она сможет. Нечто в глазах и словах Пэнси в последнюю их встречу заставило его так думать. Нотт признавал, что, возможно, был слишком резок, вынося ей громкие вердикты, но ведь порой действительно казалось, будто в душе Паркинсон кроме одержимости Малфоем и страсти к красивым вещам ничего нет. Эти несправедливые выводы уничтожались хотя бы тем фактом, что Пэнси действительно любила своих родителей. Теодор почти час убеждал её в том, что с ними ничего не случится, потому что Пожиратели не смогут тронуть хозяев защищенного чарами поместья. Со смертью или хотя бы малейшим страданием Паркинсонов защитная магия, сплетающаяся с родовыми чарами дома, могла пострадать.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Мать Астории, уже занявшая свое место в первом ряду вместе со старшей дочерью, пристально смотрела на Теодора и недовольно щурилась. Нотт не переставал удивляться женской проницательности. Чтобы не вызывать лишних подозрений, он поднял голову вверх и снова принялся наблюдать за огоньками. Теодор должен был невероятно нервничать, но почти ничего не чувствовал. Все внутри было опустошено болью, которую он получил от Протеуса, и насильная женитьба действительно оказалась в разы неприятнее «круциатуса». Однако Теодор постарался просто отстраниться от размышлений, которые не могли принести ему ничего, кроме страданий. Стоило оставлять рассудок трезвым, а не изможденным бесцельным самоуничтожением.