Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Сейчас как-то принято считать, что книги ничему не учат. Может, их просто стало много. А вот в моё время говорили иначе, говорили "В книжках дурному не научат, плохого не скажут, гадости не напечатают".

Сейчас-то всякий книжный магазин сейчас — не просто книжный. В одном наливают кофе и пахнет тушёной капустой, в другом шелестят топографическими картами и зеркалят обложки компакт-дисков. В третьем — ноутбуки отвоевали место у обычных книг. На месте книжной страны расположилась канцелярская радость, царство ластиков, герцогство фломастеров и королевство тетрадей с уроками лепки из пластилина и радостным мазюканием гуашью.

Самое страшное происходит тогда, когда в книге рекомендуют написать или нарисовать что-то прямо на страницах. Старый мир треснул вовсе не тогда, когда по московским улицам начали кататься на танках. Всё началось с того, что в книгах разрешили рисовать. И это было покушение на святое — добавить своё к печатной санкционированной истине.

А ведь было святое время, когда книги учили нас жизни.

Была такая книжка, случайным образом попавшая в мою жизнь. Я вынул её из кучи других книг, предназначенных в макулатуру. Эти книги были списаны из университетской библиотеки, и, собственно, она и называлась: "В. Г. Архангельский и В. А. Кондратьев. Студенту об организации труда и быта".

В этой книжке, которая может быть предоставлена любому желающему студенту для сверки своего быта и труда с образцом, было много чего интересного. Был там и фантастический распорядок жизни, и расписанные по таблицам калории, и комната общежития с крахмальной скатертью и ребристым графином.

Там был распорядок угрюмой жизни страны с запоздалым сексуальным развитием. Однако была там, нет, не глава, а абзац, про то, что называется это.

Самое главное, что в этой книге на странице девяносто пятой значилось: "Можно считать, что лучшим периодом для начала половой жизни является время окончания вуза".

А вот не ха-ха-ха, а я так и сделал.

01 июля 2003

История, служащая для зачина повествования, и, отчасти, для поддержания разговоров о патриотизме

"Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев железная воля, а у нас ее нет — и что потому нам, слабовольным людям, с немцами опасно спорить — и едва ли можно справиться. Словом, мы вели спор, самый в наше время обыкновенный и, признаться сказать, довольно скучный, но неотвязный".

03 июля 2003

История про Лескова № 1

Лесков неизвестен, неизвестен потому, что общественное мнение живёт ярлыком, или даже просто анекдотом. В одной из экранизаций — нет, не Лескова, а мотива Лескова, следователь, нависая над подозреваемой говорит о замужней женщине, влюбившейся в офицера и бросившейся под электричку. Говорит о студенте, убившем старуху, ещё о какой-то смерти. Жаль, не говорит о скромном инженере тульского оборонного завода, переделавшем иностранную куклу. Общество живёт мифом.

Лесков неизвестен. Впрочем, это сильное утверждение. Уроженец села Горохова, что в Орловской губернии, описан хорошо. Он как бы исчислен. Но дело в том, что с одной стороны он почти не прочитан, а с другой — кто не знает Левшу. Само имя тульского (или сестрорецкого) умельца стало нарицательным. Между тем, рассказ этот страшен, он страшен и прост, как многое из того, что писал Лесков. Ещё этот рассказ загадочен, название его менялось. В одном из предисловий Лесков говорит, что записал эту легенду в Сестрорецке от старого оружейника. Иногда в заглавии сообщалось, что левша косой, и это тоже имеет особый смысл.

Впрочем о Левше много писал Панченко.

03 июля 2003

История о Леское № 2

Продолжим.

Лескову всё время приходилось оправдываться.

Видимо, это следствие работы в уголовной палате. Закон имеет особый запах и вкус всегда существующей вины — особенно в России. Оправдываться в России надо часто. Что оправдываться — надо каяться. Каяться за первые романы, за рассказы, за всё. Вокруг покаяния создается особый миф, даже ритуал. Виктор Шкловский писал о том, как отрекается Пётр — ему холодно, и хочется выйти к костру. Но у костра его спросят, кем он приходится распятому. И вот холод толкает его к огню.

А в России, пишет Шкловский, куда холоднее, чем в Святом городе. Оттого так часты в ней отречения и оправдания. За Лескова продолжали каяться и после смерти. Для чего — неизвестно, вряд ли для того, чтобы войти в справочник: "С середины 70-х гг. Лесков отходит от реакционного лагеря и начинает сближаться с умеренно либеральными кругами. К этому времени писатель вступил в пору своей художественной зрелости". А потом снова нужно объясняться. Статья по поводу знаменитого "Левши" так и называется: "О русском левше (Литературное объяснение)".

Язык сказа заставляли "портить и обесцвечивать". Ругали все — с завидной слаженностью. Слева за шовинизм, справа за издевательство над народом. Потом, через много лет, сказ свели к анекдоту, к той поговорке, с которой он начинался — "Англичане из стали блоху сделали, а наши туляки её подковали, и им назад отослали". Примечательно, что при этом блоха разучилась плясать. Анекдота здесь нет, как нет анекдота в "Подпоручике Киже" — прежде всего потому что рядом с бестелесным подпоручиком существовал и умирал реальный Синюхаев, вычеркнутый из списков полка, как из жизни.

03 июля 2003

История о Лескове № 3

"Левша" — это не история о блохе. Это история о жизни и смерти.

В "Очарованном страннике" есть эпизод со священниками. Священники приходят проповедовать, обращать в христианство степных жителей. Это очень похоже на Испытание Вер — приходил жидовин, пришли русские. Только исход иной — Владимир пощадил послов, а бестолковых проповедников — порешили. Бренчат образками степные женщины, как своими привычными украшениями, щурятся с них святые, а Странник хоронит священника, который отказался выкупать его из плена. "Прости", — говорит им Странник, — "Вот как обернулось". Левша же отвечает излупившему, изодравшему его, Левши, волосья Платову:

— Бог простит, — это нам не впервые такой снег на голову.

В "Левше" тоже есть мотив выбора. Внешне — смешного. Англичане спрашивают Левшу о своей стране — понравилось — не понравилось, хочет остаться — не хочет. Англичане упрекают Левшу в незнании арифметики, говорят, дескать, если б вы подумали бы да рассчитали б, то поняли, что нельзя блоху ковать, она танцевать не сможет.

Левша крестится левой рукой и отвечает им сталинской формулой:

— Об этом, — говорит, спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные.

Страшны эти слова