Варрава - Т. Гедберг

Настал день, наконец, в который апостол Павел должен был предстать пред судом цезаря. Председательствовал сам Нерон. Содеянные им против христиан злодеяния были так ужасны и чудовищны по своей неслыханной жестокости, что воспоминания о них, кровавым призраком преследуя его и тревожа, еще более разжигали его злые чувства против последователей учения Христа, и он не захотел упустить случая осудить на смерть их верховного вождя. Заседание суда происходило в базилике Золотого Дворца — обширной зале с несколькими рядами величественных колоннад, — зале, с великолепием которой ничто сравниться не могло. Мозаичный пол казался пестрым роскошным ковром, сотканным из разноцветных — самых дорогих и редких — камней, как порфир, серпентин, навонацетто, чиполлино и др. Стены, как и колонны, были тоже из дорогого цветного мрамора. Окруженный легионерами с их серебряными орлами и другими военными знаками, император восседал на кресле из слоновой кости на широком порфировом возвышении, обнесенном мраморной балюстрадою; позади его кресла стояли ликторы с своими топорами, воткнутыми в пучки, а ступенькою ниже императора, и на менее высоких сидениях помещались Тигеллин, доносчики Марцел и Капито, первосвященник садуккеев Измаил и хитрая лисья физиономия плута Семена Волхва.

Апостола Павла ввели в залу со связанными руками и поставили перед цезарем по сю сторону балюстрады. Он был совершенно один: Луку и Онезима в залу не впустили; некоторые же другие, которые знали его и его невинность, или боялись прийти вместе с ним, или не могли. Речи обоих его главных обвинителей, медника Александра и серебряных дел мастера Димитрия, дышали ненавистью и злобою. В его же защиту никто не обмолвился словом. «При первом моем ответе, — писал апостол к Тимофею, — никого не было со мною, все меня оставили. Да не вменится им». Но он чувствовал себя, как говорил потом, подкрепленным Тем, Чье слово так ревностно проповедовал.

Нерон, давно уже ни в чем не находивший себе отрады, всего боявшийся, ни во что не веривший, находился в самом свирепом настроении, между тем как Тигеллин, по своему обыкновению подливая масло в огонь, старался еще более разжечь ярость императора. В своем бешеном раздражении цезарь сыпал всевозможными оскорблениями на достославного узника, кричал, издевался над ним и грубо обрывал его с полным пренебрежением ко всем правилам простой справедливости.

В этот первый день апостол был призван к ответу лишь по поводу эфесских обвинений в распространении им в пароде смут и духа непокорности. Попросив позволения сказать слово в свою защиту и оправдание, Павел своею речью, сдержанною, полною достоинства и отличавшеюся полнейшим отсутствием всякого намека на подобострастие, произвел сильное впечатление не только на призванный решить степень его виновности или невинности совет, но и на самого цезаря, и обоготворяемый автократ языческого мира внимал не без невольного трепета словам бедного христианина.

Несмотря на гнев цезаря и плохо скрываемую им злобу, присяжные подали голоса — каждый согласно своему убеждению, за исключением нескольких придворных сикофантов, и таким образом апостола Павла по этому первому уголовному обвинению, к удивлению всех, положено было считать по суду оправданным, судебное же разбирательство второго против него уголовного обвинения отложить. Этим вторым обвинением доказалось, что апостол Павел христианин и, следовательно, исповедник религии, законом воспрещенной в империи. Павел знал, что по этому второму обвинению оправдания для него не могло быть, но, сообщая Тимофею о результате своего первого ответа перед цезарем, он с сердечной благодарностью писал, что «Господь избавил его из львиных челюстей».

Часть третья. Атропос отрезает нить

Глава I

Рим надоел Нерону и с каждым днем вид его становился для него тяжелее и несноснее: безмолвный свидетель всех темных деяний цезаря, он чересчур живо напоминал ему такие поступки и дела, при воспоминании о которых он и сам подчас содрогался, будучи не в силах совсем и навсегда заглушить в себе голос присущей каждому из нас совести. Тщетно старался он, развлекаясь то сценическими представлениями, то наездничеством, то чудовищными оргиями, создать себе элементы какого-то особого призрачного мира: мир этот оставался полон отзвуками кровавых дел, безумных капризов извращенной фантазии и всякого рода чудовищных вакханалий. Им было все испытано, свыше всякой меры всем злоупотребляю, все осквернено, и «мутный источник страстей проклятых», из которого он так жадно пил, не утоляя его жажды, истощал лишь его силы и сжигал их. Разыгрывая из себя божество, постепенно он все более и более утрачивал образ и подобие разумного существа, становясь одним из тех, которые, как говорил ап. Павел, изобретательны на всякое зло и не только делают дела злые, но и делающих одобряют.

Вдобавок, в Риме ему некуда было уйти от тех язвительных оскорблений, которые уже начинали сыпаться на него со всех сторон. Точно от прикосновения горячих углей, жгло Нерона от этих оскорбительно-прозрачных намеков; а между тем их авторы оставались настолько неосязаемы, что отомстить им, при всем своем желании, он не мог, разве только предав смертной казни всех без разбора обывателей своей столицы. Каждый день появлялись то там, то здесь на стенах цирка и других общественных зданий, а не то даже и на стенах его собственного дворца, углем или мелом выведенные, обличительные надписи, меткость и язвительность которых красноречиво свидетельствовали, что часто стены бывают не только бумагой дураков, но и очень острым орудием злого мщения против необузданной тирании и деспотизма; и Нерон это чувствовал, хотя и притворялся, будто остается равнодушным к подобного рода надписям. Все это, вместе взятое, заставило императора еще раз подумать об осуществлении своей давнишней мечты совершить артистическую поездку на восток и в особенности по Греции, которую одну, как родину сценического и других искусств, признавал достойной своего таланта, ареною для музыкальных и поэтических состязаний. Сверх того, льстивые греки еще прежде, чем решена была поездка в Ахаию, сумели пленить воображение впечатлительного Нерона, прислав из многих городов почетную депутацию для поднесения цезарю венков, назначавшихся при состязаниях в награду талантливейшим китаредам. Нет нужды, думаем, говорить, что члены депутации встречены были императором с распростертыми объятиями и удостоились чести получить приглашение принять участие в застольных литературных беседах цезаря.

Таким образом, в Грецию император двинулся с кортежем, ввиду многочисленности которого позволительно было бы предположить, что цель поездки императора — завоевание Индии, если б персонал этой многочисленной свиты не состоял преимущественно из специалистов не по военному делу, а исключительно по бутафорской и вообще по театральной части. Кроме того, его сопровождала обычная толпа его любимцев, льстецов и других паразитов, да целое полчище клакеров.

С таким кортежем и с такими вспомогательными силами цезарь, казалось, мог бы быть совершенно спокоен относительно своих артистических успехов; однако, выступая соискателем награды на том или другом музыкальном или литературном состязании, Нерон постоянно ощущал или, по крайней мере, делал вид, будто ощущает чисто женскую застенчивость и робость: всем стал доступен позорный вид римского императора, преклоняющего униженно колени на сцене того или другого греческого города перед толпою зрителей, подобострастно выжидающего себе приговор своих судей, смиренно заискивающего их одобрения и до крайности волнующегося при малейшей оплошности, при малейшей ошибке и исполнении взятой им на себя роли. Но и помимо всего этого Нерон еще унижал себя, снисходя до мелочных недостойных интриг маленьких провинциальных театров: поносил всячески своих конкурентов, а не то старался подкупить их, упрашивая уступить победу ему; как-то, когда-то, какой-то эпирот, обладавший замечательно красивым и хорошо обработанным голосом, отказал наотрез императору в такой его просьбе, клика Нерона набросилась на несчастного и, прижав к стене, избила до смерти опасного соперника цезаря-артиста.

Тем временем в Риме верховная власть находилась в руках двух вольноотпущенников Гелия и Поликлэта, из которых первому было дано право казнить и миловать не только простых граждан, но и всадников, даже сенаторов, и которые скоро, оба в одинаковой мере, вызвали в народе как своим грабительством, так и другими вопиющими притеснениями ропот и недовольство, так что среди римского народонаселения всюду слышались жалобы на сугубое угнетение со стороны уже не одного Нерона, а целых двух. К тому же и сам Нерон, хотя и очень поглощенный своими стараниями заслужить себе дань удивления со стороны самого артистического народа в мире, не забывал и черных дел своего безграничного произвола и своей не менее безграничной подозрительности, и как ни много времени отнимала у него его артистическая деятельность, он, однако, все-таки находил достаточно свободных минут, чтобы скрепить своею подписью тот или другой смертный приговор, и, таким образом, действуя заодно с своим римским наместником Гелием, успел и во время своего пребывания в Греции низвести в царство теней изрядное число новых жертв своей мстительности и зависти. Не перечисляя всех нероновых жертв за этот период его царствования, назовем лишь наиболее крупные из них, в числе которых первое место бесспорно принадлежит доблестному полководцу Корбулону, всю жизнь свою ревностно служившему империи. Ему одному был обязан Нерон как теми немногими победами, какими прославились римские знамена в его эпоху, вообще очень небогатую громкой военной славой, так и теми военными блестящими действиями, которыми удалось обуздать, наконец, воинственный дух свободолюбивых парфян. А между тем, этот великий полководец, всю жизнь оставаясь на службе на одной из дальних окраин империи, ни разу не удостоился ни чести получить приглашение явиться ко двору, ни каких-либо военных почестей; ни разу не был награжден за одержанные им блестящие победы ни триумфом, ни вообще какой-либо торжественной овацией. Впрочем, Корбулон был очень рад предоставляемой ему таким образом возможности оставаться подальше от блестящей суеты, пышности и позолоченного рабства придворной жизни. Но теперь, находясь в Греции, Нерон вспомнил храброго Корбулона и написал к нему письмо, в котором, выразив ему сыновнюю почтительность, просил приехать к нему, чтобы он мог лично высказать ему свою признательность и наградить его по заслугам. Отвечать отказом на приглашение императора было бы равносильно неповиновению; Корбулон же был всю жизнь безупречен в своих верноподданнических чувствах к цезарю. Но, к сожалению, у Корбулона, как вообще и у всех истинно хороших людей, были свои завистники; один из них, его же подчиненный, по имени Аррий Вар, успел своими злыми наговорами возбудить против него подозрительность Нерона, и Корбулону, когда он прибыл в тот город Греции, в котором в то время подвизался Нерон на поприще сценического искусства, было не только отказано в аудиенции у императора, но вскоре был прислан приказ убить себя.