Умирающий свет (сборник) - Джордж Мартин

– Выясним, – пообещала я.

Себастьян Кейл, эмбрион-макроцефал, плавал в аквариуме. Его слепые глаза уставились на меня сквозь зеленоватую жидкость, пузырьки газа отрывались от бледного обнаженного тела и всплывали к поверхности.

«Он лжец, – прозвучало у меня в голове. – Я узнаю для вас правду, Мудрая».

– Хорошо, – ответила я.

Тр-кн-нр, мой мысленемой финдии, запел высоким пронзительным голосом на пределе слышимости. Он возвышался над всеми, словно человечек с детского рисунка, трехметровый человечек с лишними суставами в самых неожиданных местах. Он сгибал конечности под невообразимыми углами и весь был собран из старых разрозненных костей, словно обугленных неведомым пламенем. Но его кристаллические глаза под бугристым лбом лихорадочно горели, а из вертикальной безгубой ротовой щели стекали струйки пахучей черной жидкости. Он пел о боли и крике и нервах, пылающих огнем, о раскрытых тайнах и о правде, что дымится и сочится кровью, словно рана.

– Нет, он киборг, – сказала я. – Если он и чувствует боль, то только если хочет этого. Он может отключить свои рецепторы и забыть о тебе, изгнанник, и твоя песня станет молчанием.

Нейрошлюха Шайалла Лотен смиренно улыбнулась:

– Значит, я тоже осталась без работы, Мудрая?

– Не уверена, – призналась я. – Половых признаков я не видела, но если в нем осталось хоть что-то органическое, то и центр удовольствия мог сохраниться. Он утверждает, что был мужчиной. Инстинкты могут еще действовать. Выясни это.

Она кивнула. Тело у нее было мягкое и белое как снег, иногда такое же холодное, если ей требовался холод, а иногда раскаленное добела, если она этого желала.

Предвкушая грядущие забавы, она улыбнулась алыми подвижными губами. Ее костюм на глазах изменил форму и цвет, а длинные накрашенные ногти замерцали искорками.

– Наркотики? – спросила Брейдже, биомедик, генный инженер и отравительница. Она сидела, размышляя, и жевала транк собственного изобретения. Ее расплывшееся, податливое тело напоминало о болоте за стеной. – Веритал? Агонин? Экстазил?

– Сомневаюсь, – ответила я.

– Болезнь, – продолжала она. – Мантракс или гангрена. Вялотекущая чума… А у нас лекарство. – И она захихикала.

– Нет, – отрезала я.

Остальные тоже высказались. У всех нашлось что предложить, свой способ выяснить то, что мне хотелось знать, каждый хотел быть полезным, добиться моей благосклонности. Таковы мои апостолы. Я слушала их, позволив себе увлечься их разноголосицей, взвешивала, обдумывала, приказывала и, наконец, отправила их прочь – всех, кроме одного.

Хар Дориан подарит мне тот поцелуй, когда придет время. Не нужно быть мудрейшей, чтобы знать эту истину.

Остальным что-то от меня нужно. Получив это, они исчезнут. У Хара давно есть то, что он хотел, и все же он возвращается, и возвращается, и возвращается в мой мир и в мою постель. Не любовь влечет его назад, и не красота моего юного тела, и не богатство, что он получает. Его планы гораздо грандиознее.

– Он летел с тобой от самой Лилит, – сказала я. – Кто он?

– Игрок, – ответил Дориан, вызывающе и криво усмехнувшись.

Дориан ошеломляюще красив, подтянут, строен, хорошо сложен и самонадеян. Он излучает грубоватую чувственность тридцатилетнего, переполненного здоровьем, силой и гормонами мужчины. Волосы у него светлые, длинные и нечесаные. Подбородок решительный и гладкий, нос прямой, глаза здорового ярко-синего цвета. Но в глубине этих глаз живет какая-то застарелая навязчивая идея – застарелая, циничная и опасная.

– Дориан, – предостерегла я его, – не морочь мне голову. Он не просто игрок.

Хар Дориан встал, лениво потянулся, зевнул и ухмыльнулся.

Мораль – нечто вроде тесноватого платья, если, конечно, оно надето, но пространствам, разделяющим звезды, свойственно распускать ее ткань, раздергивать на яркие ниточки, бывшие линии общего рисунка. Франт с Бродяги выглядит на Катэдее деревенщиной, имирец на Вессе исходит потом, вессиец на Имире промерзает до костей, а сполохи изменчивых узоров, заменяющие платье фелланейцам, на десятке планет спровоцируют скандал, изнасилование или убийство. Так и мораль. Понятие добра не больший абсолют, чем форма лацканов; решение отнять жизнь у разумного существа оказывается не мучительнее решения прилюдно обнажить груди.

Есть миры, где меня сочли бы чудовищем. Мне это давно безразлично. Я прилетела на Кроандхенни, имея собственное представление о моде, и мне нет дела до чужих эстетических воззрений.

Хар Дориан называет себя работорговцем и тем напоминает мне, что мы действительно торгуем человеческим телом. Он может звать себя как ему заблагорассудится, меня подобное определение оскорбляет. Работорговец продает свой живой товар в рабство и в услужение, лишает свободы передвижения и права распоряжаться собственным временем, а они очень дорого ценятся. У меня иной подход. Я просто краду. Хар со своими людьми привозят мне обитателей перенаселенных городов Лилит, суровых гор и холодных пустынь эм-Таллшана, жителей хибар у чумных каналов Весса, завсегдатаев космодромных баров на Фелланоре, Симеранте и Шрайке – всех, кого только смогут.

Он привозит их ко мне, а я обманываю и отпускаю на свободу.

Многие отказываются уходить.

Они теснятся за стенами моего замка в построенном ими городе, задабривают меня, выкрикивая мое имя, когда я прохожу мимо, и молят о милости. Я оставила им свободу, возможность улететь и время, а они бессмысленно растрачивают их в надежде получить обратно то единственное, что я отняла.

Я краду их тела. Души они теряют сами.

Впрочем, я, пожалуй, чересчур строга к себе, называя себя воровкой. Жертвы обмана, поставляемые Харом, пусть поневоле, но участвуют в состязании. Другим за ту же честь приходится платить, и немало. Первых мы называем призами, других – игроками, но, когда приходит боль и начинается Игра ума, мы все равны: у нас нет ни богатства, ни здоровья, ни положения в обществе, и вооружены мы лишь собственной волей и силой разума. И лишь от нас самих зависит, кто победит, а кто потерпит поражение, кто будет жить, а кто умрет.

Я даю им шанс. Некоторые даже побеждали. Правда, очень немногие, но много ли на свете грабителей, дающих своим жертвам такой шанс?

Стальные Ангелы, чья область обитания расположена далеко от Кроандхенни, по другую сторону Галактики, внушают своим детям, будто сила – единственная добродетель, а слабость – единственный грех, и утверждают, будто в пользу этой истины свидетельствует сама Вселенная. Тут уж не поспоришь. Согласно их морали я имею полное право распоряжаться телами, которые отнимаю, потому что я сильнее, а следовательно, лучше и правдивее рожденных в этой плоти.