Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

Ответа не последовало. Думая, что Сью только дремлет, он продолжал:

— А еще нужно переделать вентилятор в классной комнате. Ветер нещадно дует мне прямо в голову, я уже застудил уши.

Тишина в комнате казалась более глубокой, чем обычно, и учитель оглянулся. Мрачная и тяжелая дубовая панель, покрывавшая стены на обоих этажах обветшалого Олд-Гроув-Плейс, и поднимавшийся до потолка массивный камин составляли резкий контраст с новой блестящей медной кроватью и гарнитуром березовой мебели, которую он купил для Сью; стили двух разных эпох приветствовали друг друга через три столетия, соседствуя на одном и том же шатком полу.

— Су! — позвал Филотсон. Так он обычно произносил ее имя.

Сью не было в постели, но, очевидно, она только что лежала там, так как одеяло с ее стороны было откинуто. Решив, что она спустилась на минуту за чем-нибудь, Филотсон снял сюртук, подождал несколько минут, потом вышел со свечой на площадку лестницы и снова крикнул:

— Су!

— Да! — раздался голос из кухни.

— Что ты там возишься ночью? Только утомляешься понапрасну.

— Мне не хочется спать. Я читаю, а здесь светлее.

Филотсон лег. Когда он проснулся среди ночи, Сью все еще не было. Он поспешно зажег свечу, вышел на площадку и опять позвал ее.

Как и в первый раз, она ответила: «Да!», но голос прозвучал так глухо, что Филотсон сперва не понял, откуда он исходит. Казалось, он шел из-под лестницы, где был небольшой чулан без окна. Дверь чулана была приоткрыта, она не запиралась на ключ. Встревоженный учитель подошел к чулану, спрашивая себя, уж не помешалась ли вдруг его жена.

— Что ты здесь делаешь?

— Я устроилась тут, чтобы не беспокоить тебя так поздно.

— Но ведь тут нет кровати, да и дышать нечем! Ты задохнешься тут ночью.

— Да нет же! Не беспокойся, пожалуйста.

— Но как же… — Филотсон дернул дверь за ручку.

Изнутри она оказалась привязанной бечевкой, которая лопнула от его рывка. Кровати в чулане действительно не было, но Сью набросала в угол каких-то ковриков и устроила из них род гнездышка.

Когда Филотсон заглянул в дверь, она, вся дрожа от испуга, вскочила с этого ложа.

— Зачем ты открыл дверь? — крикнула она. — Это так не похоже на тебя! Прошу тебя, уйди! Ну пожалуйста!

В ночной рубашке, белеющей в полутьме чулана, Сью казалась такой жалкой и беззащитной, что Филотсон совсем растерялся. А она все продолжала упрашивать, чтобы он оставил ее в покое.

— Я всегда был к тебе добр и не стеснял тебя ни в чем, — сказал он. — Это просто чудовищно — так относиться ко мне!

— Я знаю, это дурно и грешно, — заплакала она. — Мне самой неприятно, но не я одна тут виновата.

— Кто ж еще? Уж не я ли?

— Не знаю! Должно быть, весь мир, все устои жизни, ужасные и жестокие.

— Бесполезный разговор! Можно ли устраивать мужу такие сцены, да еще по ночам! Того и гляди, услышит Элиза. — (Он имел в виду служанку.) — Ты только подумай — что, если бы нас сейчас увидел кто-нибудь из наших священников?! Я терпеть не могу таких чудачеств, Сью. У тебя нет ни благоразумия, ни выдержки. Навязываться тебе я больше не собираюсь, но советую не закрывать дверь слишком плотно, а то к утру ты совсем задохнешься.

Встав на следующий день, Филотсон тотчас же заглянул в чулан, но Сью там уже не было. Над ее постелью в углу свисала с потолка паутина.

«Какое отвращение ко мне испытывает эта женщина, если оно пересиливает даже страх перед пауками», — с горечью подумал он.

Он застал Сью за столом, и завтрак их начался почти в полном молчании; прохожие приветливо кивали счастливой парочке, шагая мимо дома по мостовой или, вернее сказать, по дороге, лежавшей фута на три выше пола комнаты.

— Ричард, — внезапно начала Сью, — что, если я буду жить сама по себе?

— Но ведь именно так ты и жила, пока мы не поженились. Зачем же тогда было выходить замуж?

— Мой ответ вряд ли будет приятен тебе.

— Ничего, я хочу знать.

— Затем, что другого выхода у меня не было. Если помнишь, ты заручился моим согласием задолго перед тем. Потом я стала жалеть об этом и искала честный способ отказать тебе, но ничего не могла придумать. Я вела себя легкомысленно и старалась не думать о приличиях. Потом, как ты знаешь, пошли скандальные слухи, и меня исключили из педагогической школы, куда ты подготовил и с таким трудом устроил меня. Я испугалась и решила, что единственный выход — это оставить в силе нашу помолвку. Конечно, мне меньше, чем кому-либо, надо было обращать внимание на сплетни, я ведь всегда воображала, что не боюсь их. Но на деле я оказалась трусихой, как многие женщины, и моя теория презрения к условностям потерпела крах. Не случись этого, было бы, конечно, порядочнее раз в жизни оскорбить тебя в лучших чувствах, чем делать это постоянно, став твоей женой… Ты к тому же был так благороден, что ни на минуту не поверил сплетням.

— Должен честно признаться, я взвесил их вероятность и даже расспрашивал твоего кузена.

— А-а! — с болезненным изумлением протянула Сью.

— Я не сомневался в тебе.

— И все-таки решил расспросить?

— Но я поверил ему на слово!

— Он бы спрашивать не стал! — прошептала Сью, и глаза ее наполнились слезами. — Но ты так и не ответил на мой вопрос. Можно мне уехать? Я знаю, что непорядочно просить об этом…

— Да, непорядочно.

— И все-таки я прошу! Законы семейной жизни должны соответствовать характерам людей, а их необходимо как-то различать. Если признать, что люди разнятся темпераментами, то одни должны страдать от тех самых правил, которые удобны для других… Ты отпустишь меня?

— Но ведь мы женаты…

— Что толку в законах и обрядах, если они делают тебя несчастным, а ты знаешь, что ни в чем не виноват! — воскликнула Сью.

— Твоя вина в том, что ты меня не любишь.

— Да нет же, люблю! Я только не думала, что потребуется нечто… гораздо большее. Когда мужчина и женщина живут супружеской жизнью и один из них чувствует то, что чувствую я, их близость все равно что прелюбодеяние, хотя бы и узаконенное. Ну вот, я сказала все, что хотела… Ты отпустишь меня, Ричард?

— Твоя настойчивость огорчает меня, Сюзанна!

— Но почему же нельзя дать друг другу свободу? Мы заключили договор, мы вправе его расторгнуть, если не по закону, то, во всяком случае, морально, тем более что нас не связывают никакие общие интересы, как, например, забота о детях. Можно ведь остаться друзьями и встречаться потом, не испытывая никакой горечи. О Ричард, будь мне другом, сжалься! Пройдет немного лет, и мы оба умрем, кому тогда будет дело до того, что ты дал мне свободу раньше времени? Я знаю, ты считаешь меня взбалмошной, чересчур щепетильной и даже нелепой. Пусть так! Но почему я должна страдать из-за того, что я такой родилась, если это никого не затрагивает?

— Как не затрагивает? Это затрагивает меня, ты дала клятву любить меня.

— Ах, вот оно что! Да, я не права. Я всегда не права! Но клясться в вечной любви так же грешно, как давать обет верности одной догме, и так же глупо, как обещать постоянно любить одну и ту же еду или питье!

— Ты собираешься жить одна, уйдя от меня?

— Да, если ты этого потребуешь. Но я собиралась жить с Джудом.

— Как жена?

— Как я захочу.

Филотсона передернуло.

— «Тот, кто предоставляет миру или части мира, к которой принадлежит, выбирать для него план его жизни, — продолжала Сью, — не нуждается ни в каких иных качествах, кроме обезьяньей способности к подражанию». Вот слова Джона Стюарта Милля{198}, я перечитываю их вновь и вновь. Почему бы тебе не руководствоваться ими? Я решила это делать всегда.

— Что мне Джон Стюарт Милль! — простонал Филотсон. — Я хочу жить спокойно. Прости, что я об этом говорю: я только теперь догадался о том, что ты любишь и всегда любила Джуда Фаули. До свадьбы это мне и в голову не приходило.

— Можешь гадать сколько хочешь. Но неужели ты думаешь, что в таком случае я стала бы просить, чтобы ты отпустил меня к нему?

Школьный звонок избавил Филотсона от необходимости немедленно отвечать на довод, который вовсе не казался ему таким убедительным, каким пыталась представить его обескураженная Сью. Поведение его жены становилось настолько загадочным и нелепым, что даже такую невероятную просьбу он готов был счесть одной из ее маленьких странностей.

В то утро они отправились в школу, как всегда. Сью прошла в свой класс, и всякий раз, когда Филотсон смотрел в ее сторону, он сквозь стеклянную перегородку видел ее затылок. Спрашивая и объясняя урок, он хмурил брови и морщился от беспокойных мыслей; наконец он оторвал клочок бумаги и написал:

«Твоя просьба не дает мне работать. Я не понимаю, что я делаю! Неужели это серьезно?»