Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

очень жалко ее. Он бы охотно ее согрел, утешил Но как-то просто так, чтобы она, тонехонькая и слабая, была с ним рядом. Если бы не было между ними ее юной твердой груди. Она мешала, она не была нужна, ему было мучительно страшно и стыдно, что она рядом с ним.

И внезапно как наваждение овладело им. Именно в ту секунду, когда она полусонно вздохнула:

— Ну вот, сейчас хорошо. Я усну сейчас.

Промурлыкала и утихла. Оставила его одного.

Наваждение возрастало, возрастало. Оно затопило, наконец весь мир. Он ощущал, что не может без нее. Он не знал, как быть, он ощущал: надвигается что-то угрожающее, страшное, последнее. Он смотрел на нее, видел сомкнутые глаза, длинные pecницы, слышал тихое дыхание. И что-то колотило его, и он ощущал, что умирает.

Когда он придвинулся ближе, она что-то мурлыкнула во сне и доверчиво прижалась к нему.

И тут он понял, что не может, не должен предаться во влияние этому неизвестному, за которым конец всему, он не может пре­дать, обмануть, выдать ему ее, беспомощную, и самого себя. Он ощущал, что навсегда перестал бы уважать себя, что обманул и растоптал бы самое лучшее, что было дано кем-то ему и ей.

Но от этого горе его не было меньше.

— Боже, освободи меня... Освободи меня... Освободи...

Наваждение угасало и не угасало в мучительной боли. И он изнывал за ней, но что, что было делать...

За щелистыми стенками опять возник непонятный шум, а вме­сте с ним — голоса.

«Откуда?»

Он осторожно подполз к стенке.

Следующая синяя молния вырвала из тьмы то, чего они не ви­дели из-за сеновала, когда подъезжали к нему. Так как сеновал стоял в самом узком месте прогалины, закрывая все остальное.

Алесь увидел маленький прудик, плотину и аксамитную крышу мельнички. Совсем недалеко. Саженях в пятидесяти. Значит, шум мельничного колеса заглушила стена дождя.

Тропа, по которой они выехали к сеновалу, имела продолжение на другую сторону. Тут одно ответвление ее шло к мельнице, а второе исчезало в лесу. И на перекрестке... он заметил это при другом сполохе молнии... стояли два человека. Высокая женщина в черной шали и старик в белом, по всему видно — нищий.

Вода заливала все между стволами, и когда следующая молния секанула темень, все между деревьев и на лужке вспыхнуло. Слов­но землю залили расплавленным серебром.

Старик стоял, прикрыв полой свитки лиру. Длинные усы пада­ли ниже бороды.

«Где это мы? — подумал Алесь. — Не иначе это мельница Покивача».

— Пойдешь этой тропой, — говорила женщина властно. — Бе­регом Папороти сейчас нельзя. Там две кладки низкие. Их залило. Да тут даже ближе. Через час выйдешь к Днепру.

И показала рукою в чащу.

— Прощай и извини. Нужда настоятельная. Лопаты тебя и согреют, и накормят, и отплатят за все. Да и я не забуду. Не первый раз, слава богу, помогаем.

— Да уж.

— Барколабовским, когда будешь там, передай: ходить пока не надо. Скажи: волчьи кра́сы в августе... А Лопатам скажи: на опре­деленной хоромине скоро красный Будимир заскачет, серенького Варгана к кудрявым божьим овцам пустит.

— Хорошо.

— Потому что, передай, тот, кто надо, сбежал. С того места сбежал, где люди шишки едят, а в бочке плавают... Ну, ступай.

Женщина трижды поцеловалась с нищим. Следующий всплеск озарил белую фигуру, входившую в лес, и черную большую фигу­ру женщины, которая прямиком шагала к мельнице...

Алесь возвратился на свое место и, прильнув к Майке, начал думать. Куда-то исчезли и ужас, и наваждение. Он просто ощу­щал ее рядом с собою, слушал ее тихие вздохи и боялся за нее, так как чувствовал, что вокруг царит опасность, что в этом лесу и этой мельнице властвует, живет и крадется к сеновалу что-то неладное и угрожающее. И он боялся за нее, так как чувствовал: она по-новому безмерно дорога ему. Стала такой после этой ночи ужаса и наваждения. Но ехать сразу тоже было нельзя. Они наго­нят нищего на лесной тропе, испугают его и этих людей, которые готовили какое-то свое темное дело. А за стенами дождь. Хочешь не хочешь, а следовало лежать.

И он лежал, не ощущая ничего, кроме безграничной нежности и доброты, которые даже не помещались в сердце.

А снаружи раскалывался, трепетал во вспышках, возникал и опять умирал в темени, рушился мир.

...Дождь, кажется, унялся. Алесь разбудил Майку и, закутан­ную, подсадил ее на Косюньку.

Направил коней на тропу, на которой исчез барколабовский старец.

Они ехали долго, так как Алесь все время сдерживал коней. Но каждой дороге бывает конец, и лес остался позади. Налево жур­чала Папоротъ, а перед ними, далеко, трепетали молнии в черных глубинах Днепра.

И тут, когда они считали, что спаслись, неимоверной силы удар разверз небо над их головой. Оглушенные, залитые слепящим све­том, они не понимали, где они и что с ними. А когда раскрыли глаза — увидели, что Перун сбросил свой раскаленный молот пря­мо в большой сухой дуб, стоявший у дороги, в каких-то двадцати шагах от них.

Сухостойное дерево раскололось от верхушки и почти до кор­ня, расщепилось немного и осталось стоять. А пламя залило де­рево, словно лавою, и по расщелине полился вверх поток огня. Красный, плоский, спрятанный в черной расщелине, он походил на водопад, который бежит с подножья на вершину скалы...

Ревело и тянуло к тучам. Плыла в небо раскаленная огненная река.

Книга вторая

СЕКИРА ПРИ ДРЕВЕ

Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

Евангелие от Луки 3:9

I

Пришло Рождество. Сочельник. Накануне подвалило мокрого снежка, но за ночь подморозило, а утром нападал другой снег: глу­бокий, пушистый и сухой. С окон загорщинского дома падали на сугробы оранжевые пятна света. Укутанные ели стояли все теплые и густо, почти без просветов, засыпанные мягким белым снегом: смахивали на ночных сторожей.

Напротив крыльца стоял вылепленный Мстиславом снежный болван. Он был выше человека, и у него была самая смешная из всех болванов на земле спесивая морда.

Мстислав вылепил было болвану и грудь, но пришел герр Фельдбаух, непохвально посмотрел на эту вольность, покачал головой и собственноручно отредактировал болвана.

Снег. Ели. Снежный болван. Огоньки в окнах. Это напоминало бы рождественскую картинку, если бы не существовало в натуре.

Болван смотрел на дом высокомерно и горделиво. Он знал, что он наилучший из всех возможных болванов на земле. И он, ко­нечно,