История русской литературы XX века. Том I. 1890-е годы – 1953 год. В авторской редакции - Виктор Петелин

Скончался Евгений Иванович Замятин 10 марта 1937 года в Париже.

Замятин Е.И. Избранные произведения: В 2 т. М., 1990.

Замятин Е. Сочинения. М., 1988.

Павел Николаевич Васильев

25 декабря (12 декабря) 1910 – 16 июля 1937

Трагическая судьба поэта началась в семье преподавателя математики Омского педагогического института Николая Васильева и сибирской казачки Глафиры Матвеевны, дочери павлоградского купца. Обычная школа в Павлограде, тянуло к литературе, влюбился в творчество Сергея Есенина, сам писал стихи, несколько месяцев проучился во Владивостокском университете, а потом скитался по всей Сибири. Одно время работал в рыболовецкой артели во Владивостоке, а в 1929 году приехал в Москву и поступил в Высший литературно-художественный институт имени Брюсова. И писал о своей непредсказуемой жизни в очерках. Вскоре вышли книги Павла Васильева «В золотой разведке»: Очерки. М., 1930 и «Люди в тайге»: Очерки. 1931. Но он был просто переполнен трагическими стихами о жизни казачества, он писал «Песню о гибели казачьего войска», читал её отдельные главы на дружеских вечерах, яростно спорил с теми, кто столь же яростно утверждал, что казачество – это охранники императорской фамилии, это «держиморды», в новой России нет им места, они никогда сюда не вернутся. В конце 20-х – начале 30-х годов в русской литературе, казалось бы, полновластно господствовали рапповцы со своими узкими партийными взглядами, многие талантливые поэты и прозаики были объявлены врагами народа, подпевалами кулаков и других враждебных элементов. Но Павла Васильева трудно было переубедить. Роман «Тихий Дон» М. Шолохова всё явственнее входил в жизнь современного общества, многие казаки возвращались к своим родным куреням, находились люди, которые поддерживали молодого и яростного по своему темпераменту Павла Васильева. Многие его слушатели ещё помнили поэтические вечера, где скрещивались судьбы поэтов из различных группировок, публично сталкивались различные и прямо противоположные точки зрения, и слушатели задавали вопросы, порой ядовитые и обидные, а поэты отвечали под шум и аплодисменты собравшихся. Это был дух свободного обмена мнениями поэта и аудитории. Эта свобода общения была востребована и Павлом Васильевым. В своих воспоминаниях Варлам Шаламов запомнил одну встречу с Павлом Васильевым в 1933 году: «Вот и Васильев, в квартире, где я его увидел, не читал стихов своих. Зато много читал Клюева, своего учителя, начав с «Песни о кольце». – Вот мой учитель!

Запомнилась цитата из Клюева, приведенная тогда Васильевым:

Есть в Ленине керженский дух,Игуменский окрик в декретах.Как будто истоки разрухОн ищет в «Поморских ответах».

И слова: «Подтекст этих стихов пропал для нас. Клюев – поэт сложный, серьёзный. Балагана в нём нет. «Поморские ответы» – это катехизис русского сектантства, знаменитое исповедание веры Андрея Денисова. Истоки хозяйственной разрухи были именно в сопротивлении всяким новшествам, исходящим из Москвы. Да и печатают «Поморские ответы» со строчной, не заглавной буквы».

Васильев был прав в своём суждении о Клюеве… Клюев был великий знаток, великий искатель талантов… Клюев ввёл последовательно в русскую поэзию: Есенина, Клычкова, Васильева, Прокофьева…

В Васильеве поражало одно обстоятельство. Это был высокий хрупкий человек с матово-жёлтой кожей, с тонкими, длинными музыкальными пальцами, ясными голубыми глазами.

Во внешнем обличье не было ничего от сибирского хлебороба, от потомственного плугаря. Гибкая фигура очень хорошо одетого человека, радующегося своей новой одежде, своему новому имени – Гронский уже начал печатать Васильева везде, и любая слава казалась доступной Павлу Васильеву. Слава Есенина. Слава Клюева. Скандалист или апостол – род славы ещё не был определен. Синие глаза Васильева, тонкие ресницы были неправдоподобно красивы, цепкие пальцы неправдоподобно длинны» (Шаламов В. Воспоминания. М., 2003. С. 280–283).

Чтение Павлом Васильевым в дружеских кружках «Песни о гибели казачьего войска», особенно плач матери о гибели казачьего войска, пробудило живой интерес к поэме, но нашлись и слушатели, которые тут же донесли, что существует поэма, в которой выражено откровенное сочувствие гибнущему войску, несомненно, как признавались доносчики, войску белогвардейскому.

В это время возникло дело «Сибирской бригады», арестовали Леонида Мартынова, Сергея Маркова, Евгения Забелина, Николая Анова и Льва Черноморцева. Их обвинили в создании нелегальной контрреволюционной группы, в распространении фашистских идей, в национализме и антисемитизме, в создании независимой белой Сибири. 4 марта 1932 года был арестован в Москве и Павел Васильев. Четверо обвиняемых получили по три года ссылки, а Васильев и Черноморцев были освобождены.

Ещё до ареста, весной 1931 года, Павел Васильев был принят в доме Сергея Клычкова, читал свои стихи. Прямой, честный, талантливый, он стал другом Клычкова и его семьи. Варвара Горбачёва, жена Клычкова, в своём дневнике записала об одном вечере: «В ноябре Павел должен был выступить в товариществе писателей. Три раза забегал он за Клычковым. Клычков вначале не хотел идти. Пошел всё же… по дороге зашёл за Городецким, попал в сладостный плен Найи и Нимфы и… выпил. На вечер вошел пьяный, большой, властный, размашистый, отличный от литературной мелюзги… и, унижая себя, заговорил, что период так называемой новокрестьянской поэзии закончен, период романтический, что наступает с приходом Павла новый период – героический. Он не причислял Павла к поэтам «старой России», но говорил, что Павел растёт из старого, видит далеко с высоты вперёд, что Павел – юноша с серебряной трубой, возвещающий со стены приход будущего.

В общем, был гимн молодости…» (Записи разных лет // Новый мир. 1989. № 9. С. 212).

Как свидетельствуют исследователи и биографы, Павел Васильев стал частым гостем Ивана Михайловича Гронского, главного редактора газеты «Известия» и журнала «Новый мир», расстался со своей прежней женой и женился на Елене Вяловой, родной сестре Ивана Михайловича, который тут же оказал покровительство талантливому поэту.

В это время Павел Васильев работал над эпической поэмой «Времена года», читал Клычкову одну из частей поэмы – «Лето», задумана была ещё одна часть – «Август». Но всё это начатое откладывает, он примеривается к чему-то вроде Илиады, мечтает написать эпическую поэму «Соляной бунт», с национальной темой и острыми конфликтными историями, с крупными характерами, с отважными героями и самодурами, с обрядами и привычками – о родном казачестве, о взаимодействии казаков и казахов. Гуманизм Гришки Босого столкнулся с приказом самодура атамана, который приказал рубить девку, но герой не послушал приказа атамана, который хлестнул его плетью, а Гришка Босой тут же срубил ему голову, за что был осуждён и повешен. И сколько таких и подобных конфликтов содержалось в поэме «Соляной бунт»!

Творческий срок у Павла Васильева был короткий, чуть более шести лет, но на его судьбу выпало множество событий. За шесть лет Павел Васильев написал десять поэм: «Соляной бунт», «Лето», «Август», «Одна ночь», «Синицын и Ко», «Дорога», «Кулаки», «Автобиографические главы», «Принц Фома», «Христолюбовские ситцы». И сколько ещё стихотворений просто оставлено где-то в сумках, чемоданах, в ресторанах и забыто навсегда! А приключений здравых и вздорных – хоть отбавляй. Павел Васильев был человек свободный, несдержанный, честный и чистый, не любил литературную братию мелких поэтов, завистников, доносчиков. Судьба толкала его на поступки, о которых он потом сожалел. О Павле Васильеве ходили невероятные слухи и легенды. Слышал их и Николай Клюев, который в те годы, в целях воспитания юного Анатолия Яр-Кравченко, писал ему поучительные письма. 14 февраля 1933 года он писал А. Яр-Кравченко, который не раз говорил, «что нужно всё испытать»: «Павел Васильев объявился, – шубу на хорях снёс обратно в комиссионку, пьёт до опухоли, ходит звероподобным – на волосок от ночлежки и воровской «фомки» (так называется инструмент для взлома). Одним словом, настоящий Пушкин, только такой, каким его понимает каторжная камера, дебри ночлежек и ночных трущоб. Спрашивал: «Где Толька Кравченко? Я его хочу познакомить «с одной» из «Нового мира». Я собрал кое-что про эту «одну». Оказывается, она дочь инвалида из ларька с квасом и пивом – изъеденного всеми проказами существа, была замужем за наборщиком объявлений, но обокрала его – костюм, велосипед, полевой бинокль, керосинку и все бельё – теперь марьяжит с Васильевым, с которым видела тебя в «Новом мире». Одним словом, лилия с полей Саронских… Клычков тоже видел тебя с Васильевым в «Новом мире» – говорил, что после вашего ухода долго смеялись, что Пашка таскает за собой ходячую американскую рекламу. Так, вероятно, было нелепо, пришей кобыле хвост, видеть вас парой! Как водится, Пашка спарил Клычкова с «лилией», и получилась панорама: Клычков заболел – очень серьёзно твёрдым шанкром. Приходил ко мне и, не стесняясь Виктора, чужого человека, умолял помочь, обвинял Пашку, что он спарил его с больной, с умыслом довести до пули, предварительно издеваясь над его, Клычкова, семейным счастьем и напирая на поэтическую свободу (мол, мама запугает). И Клычков не выдержал и доказал свою свободу и независимость от мамы… Учись разбираться в людях, не ходи за ними по первому зову…» (Клюев Н. Словесное древо. СПб., 2003. С. 288).