Лабиринт - Яэко Ногами

удовольствием читал этот труд, ведь, поступив в колледж, он набрасывался на всякую книгу. Тогда же он после нескольких месяцев изучения немецкого языка вооружился словарем и самоотверженно одолевал «Страдания юного Вертера». Почти два года он читал все без разбору, Затем волны нового мировоззрения, перекатываясь через мол готовых, установившихся понятий, идей и представлений, вовлекли в свой водоворот почти все молодое поколение. И подобно тому, как девятый вал смывает все на своем пути, они смыли его прежний образ мышления и вышибли из рук те книги, за которые он до тех пор хватался. С того времени автор «Мыслей», как и многие другие, стал ему чужд.

В его исполненном отвагой и воодушевлением сердце больше не находила отклика философия Паскаля, несмотря на проницательность ума автора, несравненную поэтичность и тонкость чувств, которыми проникнуты его размышления. И мысль Паскаля о человеке как о слабом, чувствительном тростнике 134 Сёдзо воспринимал уже как своего рода игру ума, которая больше не волновала его. Теперь он, возможно, перечитал бы эту книгу с несколько иной точки зрения.

Но в данный момент его занимало другое. Откуда в сердце сына Ито, выросшего в среде, отнюдь не представлявшей собой благодатной почвы, могли появиться подобные духовные ростки? Он рассказал Синго о том, как ему в свое время пришлось бороться с отцом при выборе факультета, и спросил, не собирается ли тот поступить на философский факультет и уверен ли он, что родные дадут на это согласие?

— Мне до университета еще два года учиться. И боюсь, что до того, как у меня возникнут с семьей из-за этого раздоры, нас всех заберут в солдаты,— ответил Синго.

— Едва ли,— возразил Сёдзо.

— Тем не менее наш военный руководитель все время нам это внушает. Мы от него только и слышим: Япония сейчас не может дать вам возможность отсиживаться в университетах, так что готовьтесь послужить империи!

— Ого! Я вижу, вас здорово муштруют!

— Да. И потому, как подумаю, что к третьему семестру нужно возвратиться в колледж, тоска берет,— грустно улыбнулся Синго.

Военная подготовка была в школах и в то время, когда учился Сёдзо. Военные власти упорно насаждали ее через министерство просвещения, и школьное начальство вынуждено было подчиняться. Но тогда оно относилось к ней без всякого энтузиазма, а учащиеся встречали ее в штыки. На строевые занятия Сёдзо попросту не являлся, а в часы аудиторных занятий, которые волей-неволей приходилось посещать, садился в самом последнем ряду, закладывал уши ватой, и пока полковник или подполковник зычным командирским голосом читал лекцию, например, на тему «Тактика Наполеона при захвате Москвы», он преспокойно листал какой-нибудь учебник или решал задачи по математике.

Синго слушал рассказ своего собеседника с тем детским интересом, с каким обычно в общежитии колледжа младшие слушают забавные рассказы старшеклассников.

— Здорово! — в восхищении воскликнул Синго и прикусил нижнюю губу.

— Но тогда,— сказал Сёдзо,— прикомандированные к школе офицеры делали вид, что не замечают этого, и не придирались к нам.

— Нет, теперь совсем не то. У нас, например, есть такие офицеры, которые ни во что не ставят даже директора. Они считают, что колледжи превращены в военные школы и что с нас совершенно достаточно, если мы будем знать наизусть «Воинские заповеди императора Мэйдзи» и «Хагакурэ» 135.

— Н-да! С «Мыслями» тут связь весьма отдаленная,— усмехнулся Сёдзо.

Придавив носком ботинка брошенный на пол окурок, он с тайным волнением подумал о том, что в свое время и из его рук были вышиблены такие книги, как «Мысли» Паскаля, и все же огромная разница между тем, что было тогда, и тем, что творится сейчас! И как должен был страдать этот юноша с его чутким сердцем, который, слушая командирские окрики офицеров, несомненно, понимал связь между тем, к чему его готовили и что вселяло в него ужас, и тем, к чему с такой жадностью прислушивался его отец.

Сидевший слева от Сёдзо низкорослый человек, с виду похожий на купца, был увлечен беседой со своим приятелем, который примостился рядом с Синго. Нагнувшись друг к другу, они с головой ушли в разговор о положении дел на осакской рисовой бирже и, по-видимому, не обращали никакого внимания на своих соседей. Мысли, которыми обменивались Сёдзо и Синго, были не для посторонних ушей, поэтому оба они все время пересыпали свою речь словами и целыми фразами на иностранных языках.

Вскоре за окном сгустились ранние осенние сумерки и в вагоне зажегся свет. Когда проехали Камада, слева, со стороны моря, которого еще не было видно, стала подниматься круглая луна. В ясном синем небе она была видна на уровне окна. Пока поезд бежал через пашни и рисовые поля, она, словно посмеиваясь над его скоростью, медленно плыла рядом. Но как только встречалась роща или сосновый бор, она начинала со скоростью быстроногого божества мелькать за черными стволами, словно боялась отстать от поезда. Бананового цвета, круглая, похожая на пышный маслянистый блин. Сёдзо самому показалось смешным это ребяческое сравнение и, отвернувшись от окна, он, улыбаясь, сказал Синго:

— Странно. Когда мы с тобой встречаемся, всегда красивая луна.

Глава пятая. Мост

Было это на третий или четвертый день после встречи с Синго. Позавтракав, Сёдзо переодевался, торопясь на службу. Горничная Томэ доложила, что его просит к себе брат.

— Сейчас приду,— ответил Сёдзо.

Наскоро повязав синий галстук и надев пиджак, он схватил со стола портфель и почти бегом спустился по темной лестнице. Грата он не нашел ни в его комнате, ни в конторе. Заглянув в большую столовую, он спросил невестку:

— Где же брат? Он просил меня зайти к нему, а я нигде не могу его найти.

Сакуко разговаривала с зеленщицей, приносившей каждое утро большую бамбуковую корзину с овощами. Не поворачивая головы, она ответила, что Киити в дальней гостиной. Сёдзо удивился и, пока шел по галерее, ломал себе голову, зачем он мог так срочно понадобиться брату ? Кажется, еще не было случая, чтобы тот вызывал его перед самым его уходом на службу, да еще в дальние, изолированные комнаты.,х

— Это я,— громко проговорил он, раздвигая двери.

Однако брат, сидевший в глубине гостиной спиной к неглубокой нише, отозвался не сразу. Брови его были сдвинуты, и он был так бледен, что казалось, будто вся кровь у него отхлынула от лица. Чувствовалось, что он едва