Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

сапог, остановился и мутным взглядом скользнул по отражению в зеркале и по фотографиям в массивных рамках. В голове что-то неуклюже шевелилось, точно мозг был вышедшим из спячки мишкой, растерянно бродящим по берлоге. И тут Никиту словно шибануло током – он вдруг вспомнил седовласого мужчину в трапециевидных очках. Ну конечно, он не раз видел это лицо на задниках обложек книг, просто не смог вписать такого человека в галерею портретов деда с сослуживцами.

Забыв про жажду, Никита бросился в комнату. Ударился об угол шкафа, но боли не почувствовал. Задувающий с балкона ветер теребил страницы брошенного журнала – казалось, будто он пытался что-то простонать бумажными губами. Никита схватил телефон, вернулся в коридор и принялся вбивать в поисковик имена.

Он не ошибся – теперь все дедовы товарищи были опознаны. Седой – Рэй Брэдбери. Высоколобый с усиками – Хайнлайн. Ушастый очкарик с выехавшими вперед зубами и смешным пробором – Саймак. Усач с залысиной и маллетом – Боб Шекли. Фрэнк Герберт, Азимов, Гаррисон, Желязны, Стругацкие, Лем, Филип Дик. Урсула Ле Гуин. Еще одна из немногочисленных женщин на фото – Джеймс Трипти, она же Алиса Шелдон. Откуда, как?.. В семидесятых, как подсказал всезнающий Интернет, никто в фэндоме и не знал, что это пишущая под псевдонимом дама, некоторые полушутливо полагали, будто это альтер эго госсекретаря Киссинджера.

Никита обессиленно присел на пол. Он не мог взять в толк, как это получилось: его дед, Симон Михайлович Вейс – Симон Блаженный! – запечатлен на фотографиях с любимыми авторами, королями научной фантастики, атлантами и богами. И это были не встречи фэна с кумирами на конвентах, нет. Писатели улыбались, их лица полнились живой радостью, дед же, напротив, выглядел усталым и угрюмым. Казалось, что не Симон встречался с атлантами, а атланты – с Симоном!

Никита все-таки дошел до кухни и жадно влил в себя стакан воды, потом еще один. В голове его, словно бактерии в чашке Петри, зарождались и погибали гипотезы: дед был чиновником от литературы и контактировал с писателями по долгу службы, дед работал в КГБ, дед переводил на русский их романы… Нет, теории разваливались, едва успев сложиться.

Никита нервно наполнил третий стакан, начал пить и понял, что лопнет, если не прекратит. Он вернулся в коридор, вновь осмотрел фото и вдруг понял то, что упускал все время. На карточках шестидесятилетней давности дед выглядел ровно так же, как и в Никитином детстве.

Никита сидел, укутавшись, в кресле, и темнота вокруг полнилась звенящей тишиной – как будто с минуты на минуту что-то должно было лопнуть, но пока чудом держалось. Плед пах дыханием больного старика. От идущего с балкона холода тело занемело так, словно каждая частица воздуха содержала анестетик… Никиту вдруг грубо схватили за шею и потянули. Сухие пальцы коснулись головы в месте, где сходились луны залысин, несильно надавили – кожа поддалась и промялась внутрь, будто череп там был пластилиновым. Пальцы провалились глубже, твердый ноготь ковырнул влажную мякоть, Никита заорал и проснулся в скрюченной позе в узенькой кровати с пружинным блоком.

Утро было муторным и серым, за окном клубился ледяной туман. Забытая включенной лампа источала воспаленный свет. Никита чувствовал себя прескверно, худо было и у него на душе. В детстве его в такой день оставили бы дома, и он, дождавшись, когда родители уйдут на работу, свил бы в кровати теплое гнездо и залез туда с томом фантастики. От этих мыслей у Никиты в голове как будто что-то засвербело, в памяти всплыл вчерашний вечер: чипсы, еще один отвратительный рассказ и… галерея портретов! Точно, как же он мог забыть!

Никита взял телефон и босиком пошлепал в коридор. Отодрал фотографию с дедом и Брэдбери, положил на ладонь, снял на камеру смартфона и вдруг не удержал – тяжелая рамка полоснула его изогнутым зубцом крепления, распорола кожу и с треском ударилась о линолеум. Брызнуло стекло, Никита потянулся, чтобы поднять фотографию, и заметил, что в рамке, оказывается, вторым слоем лежит еще одна карточка. Он достал ее и сглотнул слюну.

На фото снова был Рэй Брэдбери, он сидел в белом кресле-папасан – ни дать ни взять едва вылупившийся цыпленок, замерший в скорлупке от яйца, – и смотрел на лежащее перед ним на полу тело; вокруг головы и шеи мертвеца поблескивала лужа крови; покойник словно улыбался. На лице Брэдбери не было ни сладострастия маньяка, ни ужаса; наоборот, спокойствие и легкая печаль. Так, подумал Никита, мог бы смотреть рачительный крестьянин на вскормленного на убой бычка.

На фотографии сзади красными чернилами было написано: «To my dearest friend and teacher. Ray». «Любимому учителю и другу», – перевел Никита и отер ладонью вспотевший лоб.

Реальность укрыло поволокой, будто сизый ледяной туман с улицы заполонил квартиру. Никита мазнул ошалелым взглядом по натекшей из раненой ладони крови, отшвырнул фотографию и бросился к зеркалу. «Как я сразу не понял! – стучало в висках. – Они же вампиры. Дед, Брэдбери и Шекли, все они. Проклятые вурдалаки, кровососы, пили своих фэнов, а Симон Блаженный у них был главный, помилуй господи, нестареющий упырь; и он меня, он сюда, меня…»

Истерическим движением Никита стер с зеркала слой пыли, задрал голову и принялся рассматривать шею. Увидел клочковатую щетину, прыщики, пару вросших волосков и никаких укусов. Мир вокруг вновь обретал четкость. «Зачем вампиру вешать в коридоре большое зеркало? Он же в нем не отражался бы…» – запоздало понял Никита. Ему стало стыдно: как же была права мама, когда гнобила за фантастику, за полеты во сне и наяву; дожил до плеши на башке, а в деде разглядел вампира… Ну, хоть не робота-пришельца.

Никита пил обжигающий чай, жевал сникерс и думал, что давно уже нужно было перевезти вещи из съемной квартиры. Но мысли все время перескакивали на фотографии, на сны, на деда. И на дурацкие рассказы из журнала – они почему-то тревожили сильнее всего.

Года три назад Никите неудачно вырвали полуразвалившийся моляр – острый обломок кости остался торчать в десне и постоянно повреждал язык. Точно так же царапали и воспоминания о странных рассказах из «Всемирного следопыта». Слова, отдельные фразы, персонажи и их мерзкие поступки – все это сбилось в голове в колючий ком, который иной раз нет-нет да и прокатывался по мыслям, точно зашитый в череп садистом-экспериментатором каштан.

У Никиты бывало, что его долго не отпускала прочитанная история, но такое случалось с могучими текстами, с произведениями великих мастеров, вроде тех, что запечатлены на