Первостепь - Геннадий Падаманс

Он ходил по стойбищу, обличал и ругался, но опять никто не желал слышать его. Он говорил в пустоту.

Его тело валялось без движения и сильно его беспокоило. Он очень хотел, чтобы шаман, этот бахвал, оживил его тело, чтобы Болотная Выдра напоила травами силы его пересохший страждущий рот, наконец, он просто желал своего любимого мёду. Но никому, совсем никому не было дела до его хотений и желаний. Они обернули его тело шкурой, опустили в яму и придавили землёй. Он хорошо чувствовал эту тяжесть земли, этот груз – словно полносорожьей туши взвалили на плечи, а иногда даже казалось, будто целую тушу.

Мир начал меркнуть для него. Солнце разрывало глаза своей ослепительной резью. Земля тянула к себе обеими руками, и он ушёл в землю.

Там было плохо. Холодно, сыро. Всюду стояла вонища, копошились какие-то черви; он, как мог, отгонял червей, но они его не особенно слушались. Тогда он напрягал все свои силы, делался крепким, как дерево, или горьким, как желчь. И у червей пропадал аппетит. Зато ему самому жутко хотелось есть. Но за его могилой никто не следил. Поначалу они оставили кусок мяса, рыбку, два птичьих яйца и немного весенних цветов. Он это нюхал две ночи, а потом заявилась гиена и нагло стащила его припасы.

Ещё ему было холодно, очень холодно. Все его кости дрожали, а зубы во рту скрежетали. Холод его донимал больше голода. Ему хотелось прижаться, крепко прижаться к кому-нибудь тёплому, к мужчине, к женщине, к ребёнку – всё равно, только к тёплому. Прижаться – и не отпускать… Но где он мог взять это тёплое? Где?

Он решил пойти в стойбище и сурово потребовать всё, что ему причитается. Или просто прижаться. Но стойбище оказалось пустым. Племя снялось оттуда к летним стоянкам.

Полночи он шёл по широкому следу. Тяжело ему было идти натощак. Он не смог нагнать своё племя, потому что с восходом солнца его неумолимо потянуло назад. И он вернулся сражаться с червями.

Голод, холод и одиночество донимали его беспощадно. Непролазный кошмар окутал со всех сторон. Если б у него имелись силы, он, наверное, разнёс бы всю землю от ярости и небеса заодно. Но его тощих сил недоставало даже на жалких червей. Ведь он был только отбросом, падалью этого мира, презренной падалью. Стервой.

И он начал искать другую падаль. Гиена украла его еду, раз он не мог ответить людям, он непременно должен был отомстить хотя бы гиенам. По ночам он шёл теперь на завыванья гиен.

В отличие от людей, гиены сразу его замечали. Они глухо рычали в его направлении, щерили пасти, несколько ночей он не мог к ним приблизиться, потому что боялся их грозного вида. Но однажды он застал их за обильной едой. Они поедали павшую лошадь и так увлеклись этим делом, что не заметили постороннего. И он приблизился к месту их пиршества и вдыхал запах крови, насыщался ароматом разрываемого мяса. Ему полегчало. Но всё равно было холодно, липучий озноб никак не отпускал – к гиенам он не мог прижаться, они бы его не согрели, он ведь другой… Какой-то другой... Какой-то.

Вскоре он приметил одну странную вещь. Сверху над ними парили бесплотные падальщицы и раздутыми от возбуждения ноздрями ловили восходящие пар . Там были гиены, и были стервятники, и даже львица. Они толкали друг дружку и суетились, проходили насквозь одни через других и, наверняка, мечтали цапнуть соседа зубами или же долбануть клювом, но их бесплотные зубы и бесплотные клювы не могли ничего ухватить. Над всем этим сборищем кружились рои огненных пчёл, словно искры большого костра – этих пчёл только и опасался Высунутый Язык, их вертлявой силы. Но духи держались на отдалении от него, и вскоре он примирился и с их присутствием. Он насыщался, как полноправный член Стаи, и готов был ответить любому обидчику, потому что сила возвращалась к нему вместе с едой. Его зубы перестали скрежетать.

Теперь он гораздо успешнее противодействовал червям. Потому что почти каждую ночь принимал участие в гиеновых пирах. Он забыл о голоде, и холод тоже как будто с ним помирился. Волочился рядом, но не хватал, не прижимался. Так он мог существовать.

Однажды под утро он пил влагу на речном берегу. Напившись, он стал возвращаться и двинулся через кусты, потому что для него не было большой разницы, воздух у него на пути или кусты, он упивался своей проникающей силой и совсем не заметил, как наступил на бурый согнутый куст. Но от куста валило тепло, куст оказался спящим медведем. Круглолицый, должно быть, вдоволь наелся липкого мёду. Он сладко спал, и душа его дремала при нём. Высунутый Язык почувствовал неодолимую зависть к этому беззаботному тёплому сну и схватил душу зверя. Медведь тут же проснулся и увидел призрака во всём сиянии. Косолапый закричал как охрипший козлёнок, сломя голову бросился прочь. Его желудок открылся, и через задний проход вьющейся лентой извергалась дневная еда.

Высунутый Язык испугался и сам. И понёсся в другую сторону. Но что-то ему подсказало, что он напрасно бежит. Он вернулся назад и увидел медведя лежащим. Трепещущая душа медоеда пустилась наутёк, беспризорное тело не шевелилось. Высунутый Язык одолел живого медведя и готов был плясать от восторга. Впервые он расправился с таким крупным зверем. Впервые в жизни. А они не хотели брать его на охоту, запрещали даже приближаться. А он в одиночку расправился с медведем. И без оружия. Теперь он знал, как отомстит шаману. А когда расправится с шаманом, он будет убивать всех остальных. Они испытают такой же голод и холод, какой достался ему. И он не подпустит их к пище гиен. Он устроит им ад!

Люди вернулись. Высунутый Язык чуть было не проворонил их возвращения, следуя по гиеновым тропам. Но однажды вечером он учуял на своей могиле еду и удивился. Люди надеялись отделаться от него кусочком мяса. Как бы не так! Его нюх поедал теперь целые туши. Его сила жаждала мстить.

Вот только шаман обратно стоял на пути. В волосах Еохора шныряли огненные пчёлы и сидели на плечах, а Высунутый Язык понимал, что против духов ему всё же не совладать. Его собственная душа хорошо помнила, как больно эти духи жалили её весной. И не хотела опять такого же ужаса. Высунутый Язык терпеливо ждал того часа, когда шаман, наконец-то, будет один. И не мог дождаться. Никак не мог.

А гиены уже собирались на зимние угодья. Высунутый Язык не желал идти так далеко. Кто бы тогда охранял от червей его тело? А потом, напоследок, у гиен появилась новая тень. Убитая Львом. Она сразу стала вождём, непримиримая, и от неё не было спуску. Никому не было спуску. Высунутому Языку – точно – не было. Эта новая тень отгоняла его, гнала к живым людям, прочь от живых гиен. Он и сам хотел к людям. Он же не был гиеной. И не собирался становиться.