Моя последняя любовь. Философия искушения - Джакомо Казанова

– Выходить одной, конечно. Но ведь вы не откажете его лучшему другу?

– Сударь, я дала слово и сдержу его.

– А он запретил принимать меня?

– Я не решила окончательно, так ли мне нужно поступить, но ведь вы же видите, что я не гоню вас.

– Сара, ваша красота произвела на меня неотразимое впечатление. С того дня, как я увидел вас, моя жизнь перестала быть спокойной…

– Я не должна слушать этого. Уходите, сударь.

– Уйти, Сара! Вы хотите, чтобы я так просто покинул вас, и даже не думаете о том, в какую крайность может повергнуть меня столь сильная страсть?

Я встал на колени и обнял ее ноги. Конечно, это была комедия, но я сыграл ее вполне натурально, так как дурацкие запреты Шарпийон сильно обострили мои чувства. От меня не ускользнуло, что Сара испугалась, и я успокоил ее, сказав, что ей нечего бояться, и если прольется кровь, то уж конечно не моя. При этих словах она с интересом посмотрела на меня. Я снял со своего пальца бриллиант и надел ей, одновременно прижав ее руку к губам. Мне показалось, что она внимательно разглядывает небольшую золотую цепочку, которую я носил на шее. Расстегнув застежку, я отдал и ее. Наша поза была такова, что я не удержался и поцеловал ее в губы со всем пылом, накопившимся за десять дней воздержания. Сара казалась взволнованной, грудь ее поднималась, щеки порозовели. Я привлек ее к себе на колени.

– Сара, неужели вы и в самом деле любите этого Гудара, старого развратника и последнего жулика?

– Любить его! Разве я говорила это? Нет, совсем не люблю, просто боюсь. Кроме того, он обещал жениться на мне.

– Сара, разве нельзя быть женой одного человека и любить другого?

Говоря это, я уже нес ее на постель. Мы лежали, когда нас прервал совершенно неуместный звонок. Сара побледнела, догадавшись, что это Гудар, и собиралась уже броситься в слезы. Я заглушал ее поцелуем. Мы прислушались и разобрали его голос: «Я же не велел этой дурочке выходить… Сара, ты здесь? Открой же, это я, Гудар, открой, моя кошечка. Проклятие! Она и в самом деле ушла…» Звонок все не затихал. Сара дрожала, но уже не плакала. Я преобразился во льва, и каждый новый звонок словно фанфарами возвещал о моей новой победе. Чем сильнее бедняга Гудар дергал шнурок, тем более усиливался мой пыл. Наконец ему надоело звонить, звуки стали реже и потом совсем смолкли. Но и я приближался к завершению, и как раз в ту минуту, когда мы вкушали последнее объятие, послышались удалявшиеся шаги нашего ревнивца.

Первыми словами, которые произнесла Сара, было:

– Я пропала, бегите.

– Ни в коем разе, душенька. Гудар очень ревнив и, держу пари, прежде чем отправиться к вашей тетке, обследует все лестницы и дворы. Стоит мне сейчас выйти, и все откроется.

– Вы правы, но через час уже совсем стемнеет.

– Тем легче будет скрыться.

– Но что я скажу ему?

– Вы и вправду желаете стать его женой? Тогда просто скажите, что вам захотелось посмотреть клоунов в Сент-Джеймском парке, это самое безобидное. Если же вас не прельщает роль мадам Гудар, тогда прямо ответьте, что я наставил ему рога и беру вас под свое покровительство. Клянусь, он отнесется к этому с полным уважением. Прощайте и не забудьте обо мне при следующей отлучке Гудара.

Эту Сару, столь наивную в то время, читатель встретит через пять лет блистающей в Неаполе, Флоренции и Венеции, и замужем за Гударом. Мы увидим ее также в Париже, когда он привезет ее ко двору Людовика XV, намереваясь завязать интригу, чтобы посадить свою супругу на трон Дюбарри. К несчастью для него, сей замысел был разрушен ордером на арест, и в темницах Бастилии неудачливый Гудар имел время поразмыслить, как иногда трудно получить рога от самого монарха.

Но возвратимся к Шарпийон, которая появилась у меня одним прекрасным утром, когда я еще пил шоколад. Не говоря ни слова, она наполнила себе чашечку, обтерла губы моей салфеткой и хотела поцеловать меня. Я холодно отвернулся, но это не произвело на нее ни малейшего впечатления, и она сказала:

– Я понимаю, сударь, что теперь могу вызывать лишь отвращение. Из-за вас я лишилась своей красоты.

– Вы лжете, мадемуазель, я совершенно не повинен в этом.

– Так, значит, следы этих тигриных когтей, обезобразившие мое тело, не имеют к вам никакого отношения? Может быть, у вас хватит смелости утверждать сие, глядя на них?!

И она целиком открыла свои ляжки, живот и все остальное. Я был смущен подобным бесстыдством. О, слабое создание! Почему у меня недостало решимости выставить ее за дверь? Мне не пришлось бы тогда живописать здесь последнюю картину моих любовных унижений. Шарпийон принимала самые соблазнительные позы, но поначалу у меня еще хватало самообладания сдерживать себя и показывать ей свое презрение. Однако ее мольбы, слезы и поцелуи, ее нежные упреки очень быстро тронули меня, и когда она сказала, что готова совершенно отдаться мне, я согласился, но при одном условии: сделка должна быть совершена в присутствии ее матери. Это была последняя глупость, посланная мне судьбой, чтобы я потешил свое самолюбие. Шарпийон казалась удивленной, что я откладываю обладание ею, но отнюдь не настаивала на немедленном исполнении обряда. И вот я снова по собственной воле оказался в ее сетях и уже подыскивал для моей принцессы соответственно обставленные апартаменты. Явилась мать, подписалась под всеми моими условиями и выманила у меня сто гиней в качестве залога. Кроме того, я выложил еще десять гиней – плату за квартиру на месяц вперед. Вечером я пришел к Шарпийон, велел ей сложить вещи и следовать за мной. Она подчинилась, и вот мы оказались под супружеской крышей.

Наш первый вечер прошел вполне мирно. Шарпийон безумно веселилась. Мы обильно поужинали, после чего водворились в постель. Я срываю поцелуи с ее губ, ласкаю отданную моему сладострастию грудь, и мне даже позволено касаться самых сокровенных ее прелестей. Но в минуту, когда я принимаю положение для самого существенного дела, снова начинается борьба. На мою гримасу она выставляет оправдательную причину, однако же я, не внемля, стараюсь силой проникнуть в святилище. Тут она так сильно сжимает ляжки, что мне приходится встать в позу мясника, разделывающего тушу. Усилия утомили ее, и я уже чувствовал конец сему невообразимому единоборству, как вдруг, переменив оборону, подлое создание нежно привлекает меня к своей груди. Подумав, она решилась уступить по доброму согласию, я отказываюсь от