Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

и резные медные листья осенью, летом накрывало село спасительной тенью. Местные повадились ставить под сенью столы на праздники, оплакивать усопших и решать сельские дела.

Дерево обрядили в белые ленты, украсили цветами и резными безделушками. Красивым оно не стало – будто на покойника безумная вдова нацепила побрякушки. Впрочем, празднество для Тальки мало отличалось от похорон.

Свадьбы.

Слово, застряв на языке, больно обожгло небо и десны. Талька поскорее сплюнула его в чертополох, но все еще ощущала кислый привкус. На все село два невзрачных паренька, что едва перед своих штанов от зада отличают, да и то по цвету, а местным дурням только свадьбы поскорее подавай. Хоть один бы до книг был так охоч, как до девичьих ляжек.

Она злобно пнула кочку, отправив комок влажной земли в реку. После дождей та несла бурую муть и вязь смытых трав, но все равно успокаивала журчанием. Нет, в таком краю только реке и хорошо.

Чего здесь Тальке-то делать?

Но судьба привела ее к реке два года назад, когда большая кровь пролилась в родном городе. Каменном, железном, втиснутом человеческими руками в плоть земли как что-то чуждое и противостоящее. Ни ветры, ни снега его не брали. Раз уж человек его построил, то и человеку надлежало стереть город все тем же железом.

Отец увез дочерей подальше от беды. Двух оставил сестре, ковырять вязкую почву в долах, а младшую доставил сюда, после чего лег и устроился помирать, о чем не преминул уведомить Тальку.

– Я в землю, – тихо говорил он, сверля взглядом закопченные балки курной избы. В ней, скособоченной и щелястой, пришлые ютились какое-то время, разгоняя пауков и крыс по углам. – Отходился.

– А ты точно помирать собрался? – Талька держала на голове отца мокрый лопух и чувствовала, как жар изможденного человеческого тела прогоняет влагу из мясистого зеленого листа. Хотелось плакать, но лить слезы перед отцом было стыдно. – Может, передумаешь?

– Хотел бы передумать, да куда там… – Он выкашлялся, после чего долго и тяжело сипел. – Тут ваша кровь течет. Мать твоя все рвалась сестру проведать, но не случилось. Будь здесь, пока не уляжется кровавая тяжба. Сюда никто носа не сунет. Просто будь, а там поглядишь.

Уля, приходящаяся Тальке двоюродной теткой, приняла сиротинушку и до времени положила «быть» на печи. Гоняла по мелким домашним делам, слушала пересказы книг, какими была богата городская жизнь племянницы, и тратила на далеком базаре деньги, переданные на сохранение почившим отцом Тальки.

Потом поругивалась: мол, сестра удружила! И сама померла, и мужа подобрала хилого, а ей теперь с Никитом Мартовичем корми да одевай голопятую. Голопятая скромно напомнила с печи, что денег отец привез немало, в ответ получила оскорбленный взгляд. Да еще муж Улин что-то ржаво подгавкивал про юбки, которых на молодую бабу не напасешься.

Так Талька осела на земле, далекая от того, что ее окружало, и такая же чужая, как человеческий город посреди буйства природы.

Ей хотелось остаться в зарослях шелюги либо самой превратиться в траву, пока местные носятся со своими суетливыми приготовлениями, ссорятся, втихую пьют, расписывают, в какую избу на первую ночь следует поместить молодых и сколько лет кряду смогут рожать сосватанные девки.

Для Тальки избу уже приглядели.

От этой мысли между лопаток стало холодно, будто кто-то за шиворот горсть снега сунул.

Все у нее не кверху гузном случилось в жизни!

Город, который любила, и тот спалили. Семью развеяло по бесконечным землям обмякшей от крови родины, а просто быть, как завещал отец, получалось все хуже и хуже, но… Глядя, как очищается от грязи свободная река, Талька вдруг решила, что венец – не колодка каторжника. Долго на одном месте не удержит. Тем более что жениха ей подыскали самого удобного из всех, что были. Значит, впереди есть еще что-то, помимо дождевой мути вчерашнего дня.

Девки были яркие, светлые. Веселые, как птахи в пустой избе. Скакали с лавки на лавку, словно с жерди на жердь, щебетали, теребили косы, загнанные под шитые синей и зеленой ниткой платки, и хватали за руки своих суженых. Те, как два телка, смотрели на мир пустыми глазами. Им что муку́ носить, что жен за плечами. Радуются, что на все село двое в поре остались и выбрали себе самых справных молодух. Село стояло на костлявых плечах стариков и неумех вроде Никита Мартовича да крепких бойких бабах. А последнюю дюжину толковых мужиков еще шесть лет назад забрали строить железную дорогу, и ни один до сих пор не воротился.

Как часто бывало в трудный год, селяне вспомнили про обычаи, которыми когда-то жил этот край. Дошли до нынешних дней они изуродованными, полузабытыми и оттого неверными, но мало кто о том задумывался. Есть? Уже проще, можно положиться на мудрость пращуров, а не выдумать уклад по-новому.

Талька держалась тише теней двух невест. Сидела скромно, жамкая букет полевых цветов. Пока молодые ломали кус хлеба, вязали руки белым полотенцем, она стояла под сенью Хозяйского дуба и молчала. Тень, падающая от раскидистых ветвей, будто мазала ее кожу паршой. Всякий раз, чувствуя пяткой корень, Талька отходила на ровную землю.

От дуба пахло так же, как от покойного отца, когда тот перестал кашлять и всю ночь смотрел рыбьими глазами в покрытый копотью потолок курной избы.

– Венцы! – Уля, обряженная в желтое, напоминала переспевшую тыкву, перетянутую атласным пояском. Жирные бока нависали над ним, как взошедшее тесто. Груди колыхались в районе пупа, под ними на ткани проступали пятна от пота.

Девкам и парням водрузили на чело плетеные венки. Тальку ждал старый медный венец, изъязвленный патиной. Древний умелец вычеканил на нем фигурки зверей, ветвистые деревья, рябь травы, осколок луны и лучистое солнце.

Массивное украшение больно прижало смоляные Талькины волосы.

– Пустая невеста! – заголосили тут же в толпе.

– Пустая была! Полной станет!

– Духу! Духу опора!

– Добро духу! Добро нам!

Гомон улегся – кто-то успел разлить мутной браги по чаркам и разделить сочный хвощ. Люди выпили, обчмокали друг другу щеки.

– Теперь за угощение! – Улька махнула рукой в сторону поставленных на козлы столешниц. – Было время травяным наварам – но Девкин пост кончился. Мы себя выдержали, показали, теперь и закусить не стыдно.

В мисках парная репа остывала в тягучем жиру мелких шкварок. Печеные яблоки, облитые медом, золотились на весеннем солнышке. Ломти хлеба переложили холодной зайчатиной. Горшочки с маслом и сметаной стояли в лоханях с колодезной водой. В центре стола царствовала румяная кулебяка.

Вокруг всего добра суетились дети, рассекая пучками