Эта покорная тварь – женщина - Валерий Гитин

«После распродажи имущества осталось двенадцать франков семьдесят пять сантимов, которых мадемуазель Бовари хватило на то, чтобы доехать до бабушки. Старуха умерла в том же году, дедушку Руо разбил паралич, — Берту взяла к себе тетка. Она очень нуждается, так что девочке пришлось поступить на прядильную фабрику».

ГЮСТАВ ФЛОБЕР. Госпожа Бовари

----------------------------------------

Обе они, — и Анна Каренина, и Эмма Бовари, — умирают добровольной и мучительной смертью: первая — под колесами поезда, вторая — от мышьяка, после нечеловеческих страданий.

Обе оставили сиротами своих детей.

Их трагедия даже не в том, что они попытались совместить несовместимое — мать и проститутку, а в том, что они попытались узаконить, легализовать это дикое совмещение, которое, как и совмещение огня с порохом, ни к чему иному, кроме взрыва, привести не способно.

Ощущая с юности в себе подобные наклонности, почему бы не стать кокоткой и не получать от жизни всех требуемых впечатлений? Так нет же, они, чтобы не выглядеть «хуже других», стали матерями семейств, продолжая раздувать в себе искру похоти, которую они стыдились назвать своим именем и возводили в ранг любви…

Не проще ли было бы трахнуться с каким-нибудь дюжим кучером в каретном сарае, потом отряхнуться и забыть?

Как бесконечно мудрее и честнее нас были древние эллины, которые любили свое влечение, но не его объект, который мог быть и случайным, и преходящим, и не достойным долгого и пристального внимания, и т.д….

Если женщине предлагают выбрать что-то из чего-то, она, как правило, требует и то, и другое.

В этом — детское коварство ее натуры.

Она требует равноправия — и одновременно форы как более слабому существу. Но это невозможно. Или — или…

Она одновременно стремится и к оригинальности и к похожести.

КСТАТИ:

«БЛОНДИНКИ — более чувственны, чем брюнетки.

БРЮНЕТКИ — более чувственны, чем блондинки».

Но был в XIX веке и такой женский тип, в котором природная чувственность сублимировалась в качества, соответствующие известному определению Аристотеля: «Женщина — это увечный, от природы изуродованный мужчина».

Речь идет о революционерках.

Это — гибрид двух, казалось бы, непохожих типов: врожденной преступницы и «синего чулка».

Это и Вера Засулич, стрелявшая в петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова, и Софья Перовская, и Вера Фигнер, и Геся Гельфман, участвовавшие в кровавой охоте на императора Александра II, а в ходе этой охоты, закончившейся, после пяти покушений гибелью Александра, подорвали на минах, изувечили не один десяток ни в чем неповинных людей…

Это и десятки других выродков женского пола, поставивших целью своей жизни ниспровержение, уничтожение, с одной стороны, бы;т экзальтированными фанатичками с явной склонностью к некрофилии, с другой — людьми далеко не бескорыстными в своих устремлениях, существовавшими за счет партийных касс с весьма либеральной бухгалтерией, как это делали большевики в начале следующего века,

КСТАТИ:

«Не надо думать, что человек, поступающий в соответствии со своими убеждениями, уже порядочный человек. Надо проверить, а порядочны ли его убеждения».

Каковы бы ни были убеждения женщин этого типа, судя по способам их реализации их иначе, чем преступницами назвать невозможно.

Но наиболее яркое и разнообразное воплощение этот тип получил в последнем столетии.

ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

В первом десятилетии, — «сумбурном, кипучем, с его революцией 1905 года, с последующей реакцией, с яростной грызней политических партий, каждая из которых стремилась стянуть из-под носа у другой то, что плохо лежит, — власть, с русским модерном, символизмом, кубизмом, акмеизмом и прочими «измами», — царила та предураганная атмосфера, какая, вероятно, предшествовала последнему дню Помпеи…

АРГУМЕНТЫ:

«В последнее десятилетие с невероятной быстротой создавались грандиозные предприятия. Возникали, как из воздуха, миллионные состояния… Спешно открывались игорные клубы, дома свиданий, театры, кинематографы, лунные парки…

В городе была эпидемия самоубийств. Залы суда наполнялись толпами истерических женщин, жадно внимающих кровавым и возбуждающим процессам. Все было доступно — роскошь и женщины…

То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые, считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.

Девушки скрывали свою невинность, супруги — верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения — признаком утонченности… Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными».

Женщины всегда были чутким барометром, и, наверное, первыми почувствовали канун грандиозной битвы между человеческим и животным началами. И — в большинстве своем, — как того, впрочем, и следовало ожидать, приняли сторону последних. Это были те, которые хорошо понимали, что им нечего ждать милостей от нормального развития человеческой цивилизации:

— «синие чулки», на которых к тому времени уже перестали смотреть как на экзотических жриц разума, а подвергали лишь пренебрежительным насмешкам и в быту, и на страницах печати;

— женщины-«эмансипе», которые были в моде в то время, однако они не могли найти достойного, (по их понятиям) себе применения ни в деловом мире, ни в мире искусств, и вынуждены были ограничиваться ролью сопутствующих товаров;

— проститутки, не выдерживающие тотальной конкуренции и разуверившиеся в стабильности своей профессии;

— прыщавые, но восторженные дурнушки-гимназистки, курсистки и т.п., усматривающие свой жизненный шанс только в коренных общественных переменах;

— многочисленный контингент женской обслуги, перебравшейся в город из сельской местности и ошалевшей от городских соблазнов и терзающейся разрывом между своими желаниями и возможностями;

— ну и, разумеется, профессиональные революционерки, выбравшие вместо пути труда путь борьбы.

А сколько было промежуточных типов, так или иначе тяготеющих к паразитизму и разрушению…

------------------------------------------------

«Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой «для цианистого кали, который ей непременно пришлют в следующий вторник», стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке…

За столом демоническая женщина ничего не ест. Она вообще никогда ничего не ест.

— К чему?

Общественное положение демоническая женщина может занимать самое разнообразное, но большею частью она — актриса.

Иногда просто разведенная жена.

Но всегда у нее есть какая-то тайна, какой-то не то надрыв, не то разрыв, о котором нельзя говорить, которого никто не знает и не должен знать.

— К чему?

У нее подняты брови трагическими запятыми и полуопущены глаза.

Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе:

— Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря.

Церковь ночью заперта.

Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но «она» уже угасла.

— К чему?

Демоническая женщина всегда чувствует стремление к литературе.

И часто втайне пишет новеллы и стихотворения в прозе.

Она никому не читает их.

— К чему?

Бывают неприятные и некрасивые минуты жизни, когда обыкновенная женщина, тупо уперев глаза в этажерку, мнет в руках носовой платок и говорит дрожащими губами:

— Мне, собственно говоря, ненадолго… всего только двадцать пять рублей. Я надеюсь, что на будущей неделе или в январе… я смогу…

Демоническая ляжет грудью на стол, подопрет двумя руками подбородок и посмотрит вам прямо в душу загадочными, полузакрытыми глазами:

— Отчего я смотрю на вас? Я вам скажу. Слушайте меня, смотрите на меня… Я хочу — вы слышите? — я хочу, чтобы вы дали мне сейчас же, — вы слышите? — сейчас же двадцать пять рублей. Я этого хочу. Слышите? — хочу. Чтобы именно вы. именно мне, именно дали, именно двадцать пять рублей. Я хочу! Я тввварь!.. Теперь идите… идите… не оборачиваясь, уходите скорей, скорей… Ха-ха-ха!»