Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

Камера с облезлой штукатуркой, деревянные нары, тусклое решетчатое окно, сто седьмая статья Уголовного кодекса и трудлагерь в недалёком будущем, — всё это как с неба свалилось на Прянишникова. Он стал перечислять в своей памяти «деловых» людей, которые, возможно, не хуже него ворочали бы капиталом, стоило только им начать, но они пошли по другой, менее заманчивой, но более надёжной дорожке, становились вербовщиками, закупщиками, заготовителями, бухгалтерами, вояжёрами, продавцами, лезли в тресты и комбинаты. А вот он, вольный купчина, предприниматель, до безумия опрометчиво нёсся на всех парах к беспредельному богатству и — тррах!.. Вся машина вдребезги. Очухался, а вокруг него такие же несчастные, потерпевшие крушение…

С отсыревшего потолка свисали и редко падали капли; за окном виднелся клочок серого облачного неба; действительно — небо с овчинку!.. А думы — самые разнообразные, без конца и начала. И вдруг радостная зацепка! Прянишников вспомнил: когда у него производили обыск, то представитель судебно-следственных органов, видимо по неопытности своей или же по рассеянности, в спешке подержал, повертел в руках несколько брильянтов и других драгоценных камней и, положив их в коробочку, бросил обратно в ящик комода. Сейчас только пришло это Афиногенычу в голову. Он начал усиленно соображать, как бы предупредить жену — пусть она приберёт брильянты на всякий случай подальше, в надёжное место. Ведь следователь уже разъяснил ему, что сто седьмая статья предусматривает только три года принудительных работ и конфискацию имущества.

«Ах, чорт побери! — думая ещё отыграться, вздыхал, ёрзая на нарах, Прянишников. — Спасти бы драгоценности, а там, через три года, они не упадут в цене, и тогда можно перебраться в город, начать жизнь потихонечку, не во весь разворот, а как подскажут обстоятельства». Он стал придумывать способ подать голос из-за этих мрачных стен не совсем смышлёной, растерявшейся жене. Свиданья не разрешались, зато передачи белья и продуктов питания допускались тюремной администрацией беспрепятственно.

Однажды, перед тем как вернуть приехавшей жене опорожненный из-под молока жестяной чайник, Прянишников, просунув в него руку, гвоздём нацарапал внутри: «Схорони камни из комода…».

Расчёт не удалая. О надписи сообщили в прокуратуру. Чеботарёв тотчас же был вызван к начальству.

— Вы невнимательно работаете, товарищ Чеботарёв, — напрямик сказал прокурор. — Да, да, вы невнимательны к серьёзным мелочам. В нашем деле, знаете, острый глаз нужен, как нигде.

— То-есть? — не понимая и волнуясь, спросил Терентий.

— Придётся съездить снова в Дерноково и изъять драгоценные камни у жены Прянишникова.

— Да где же я их найду?

— В комоде, — ответил прокурор.

— В комоде?.. Я их, пожалуй, видел. В бумажной коробочке, — вспомнил Терентий. — Да, да, я их держал в руках и положил обратно.

— Тем хуже! Почему не конфисковали?

— А я думал, это… как вам сказать, очень уж на купорос похоже… Помню, такими кристалликами мой хозяин, бывало, кожу красил…

Прокурор невольно усмехнулся, покачал головой.

— Придётся вам снова съездить… Сегодня же!..

Таким образом, надежды Прянишникова на случайно уцелевшие ценности растаяли, как дым.

Следствие близилось к концу. Виновность Прянишникова в заведомой экономической контрреволюции полностью подтвердилась фактами. Дело на Румянцева было выделено в особое производство.

Последыш — сынок Прянишникова, Колька Рубец, ведавший отцовскими складами на Паприке, в Бушуихе и Грязовце, успел достать у Сердитова бланки сельсоветских удостоверений, захватил кое-что из имущества и бежал на Север, в Кандалакшу, — авось, там спокойнее.

XXXVII

Не спеша, своим чередом, шло вперёд бесконечное время. Терентий свыкался с интересной, разнообразной работой, которой он был загружён до предела. Часто ему приходилось выезжать в волости и сталкиваться с такими жизненными фактами, каких нельзя придумать, но можно только встретить в самой гуще жизни.

В бешеном водовороте дел почти не находилось свободного времени для устройства личной жизни. Но ни разу, глядя на служащих других учреждений, работавших от девяти утра до четырёх дня, Терентий не пожалел о том, что связал свою судьбу с таким строгим и ответственным учреждением, где и дни, и вечера, а иногда и ночи напролёт, и выходные дни проходили в работе спешной и неотложной. Время обострённой классовой борьбы требовало, чтобы партийные и беспартийные большевики, каждый на своём посту, отдавались делу целиком без остатка.

Терентию некогда было подумать всерьёз о женитьбе. Как-то в одной из командировок в Грязовец он сходил на юбилейный вечер. И здесь встретил миловидную, с умными голубыми глазами девушку. Девушку звали Галиной. Она работала в детском саду. Чеботарёв полюбил её. На некоторое время завязалась между ними дружеская переписка. Письма были не ахти как содержательны, но радовали Терентия и Галину тем, что скрепляли между ними, дружбу и любовь. И вдруг сложилось так, что приезжий из Москвы пропагандист уговорил Галину выйти за него замуж. В Грязовце её не стало.

Пропагандиста откомандировали на Волгу, затем на Урал, в Забайкалье и даже в Монголию. Любимая, не забытая Чеботарёвым грязовчанка Галя со своим супругом Ивушкой, — как она его звала ласкательно, — с двумя, чемоданами, путешествовала из города, в город, помня о мимолётных встречах с Чеботарёвым и удивляясь превратностям злодейки-судьбы.

Терентий долго и нелегко переживал этот прискорбный случай несостоявшейся чистой любви.

О Девятковой, которую он помнил и, быть может где-то в глубине души таил чувство к ней необыкновенное, приходилось также с тоской на сердце забывать после того, как он получил от неё такой ответ на своё письмо:

«Милый Терёша! Я приятно была удивлена твоим письмом, письмом вспомнившего меня друга. Спешу уведомить тебя, что я уж не Девяткова. На третьем курсе института я вышла замуж за инженера-лесника. Фамилия моя теперь — Волох. Можешь догадаться, что мой муж украинец по национальности, умён и недурён собой. Одним словом мы друг другом довольны. Заканчиваю учёбу и намерена поехать работать преподавателем истории в Томск, туда переводят и моего супруга… Будь здоров. Желаю тебе успеха на избранном поприще работы. Антонина Волох».

Фамилия Волох была выведена так чётко, любовно и изящно, с небольшим закрученным хвостиком, что Терентий, приметив это, тяжело вздохнул и сказал:

— Определённо мне в любви не везёт!.. Посмотрим, до каких это пор?..

Работа разнообразная и ответственная заставила его забыть эти «неувязки» в личной жизни. Каждый день Чеботарёву приходилось лицом к лицу сталкиваться с классовыми противниками, уличать и разоблачать их. Но не всегда в этом заключалась его работа. Одно дело — перехитрить классового врага, вроде Прянишникова, доказать его виновность перед советским государством; другое дело — своевременно предотвратить преступление, если оно вытекает из необдуманных поступков человека нечуждого, советского, но под влиянием каких-то обстоятельств свихнувшегося, не устоявшего на