Том 10. Письма, Мой дневник - Михаил Булгаков

Булгаков, очевидно, не был уверен в том, что его правильно поймут, и поэтому письмо обрывается на полуслове. В то время положение многих русских писателей было неопределенным. Напомним здесь только об одном факте: как раз тогда издательства отказались печатать третью книгу «Тихого Дона» М. Шолохова, который 6 июня 1931 г. обратился с тревожным письмом к А.М. Горькому. В июне же 1931 г. состоялась встреча Сталина и Шолохова на даче Горького, где и решилась судьба публикации третьей книги великого русского романа. А в октябре 1933 г. Алексей Толстой сообщал Горькому, что «ленинградская цензура зарезала книгу Зощенко» (прошедшую в «Звезде»), что «впечатление здесь от этого очень тяжелое...». Мы уже не вспоминаем здесь о том, что происходило с Н. Клюевым, С. Клычковым, Е. Замятиным, Б. Пильняком...

М.А. Булгаков не мог не знать об обстановке, сложившейся в литературе и искусстве, которыми управляли люди, далекие от творчества.

452

Письма. Печатается и датируется по первому изданию.

453

 Гейтц М. С. — один из руководителей МХАТа в 1930-е гг., в 1931 г. был директором театра. В дневнике Е.С. Булгаковой сохранилась следующая запись (25 мая 1937 г.) о нем: «Сегодня в „Веч. Москве“ в сообщении об активе МХАТ есть следующие строки: „При помощи Гейтца, бывшего одно время директором Театра, авербаховцы пытались сделать Художественный Театр „Театральным органом“ Раппа“.

Вот фигура, между прочим, была этот Гейтц! Производил впечатление уголовного типа».

454

Таманцева Рипсимэ Карповна — секретарь К.С. Станиславского, была весьма колоритной и влиятельной личностью в театре. Чаще всего в документах архива она значится как «Рипси», часто упоминается в дневниках Е.С. Булгаковой.

455

Бубнов Андрей Сергеевич (1884—1940) — советский государственный и партийный деятель. С 1929 г. возглавлял Наркомпрос РСФСР.

456

Октябрь, 1987, № 6. Затем: Письма. Печатается и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. ЗЗ, л. 1-6).

457

В мае 1931 г. Булгаков обращается с письмом лично к Сталину, в котором просит направить его вместе с женой в заграничный отпуск сроком на три месяца. Письмо замечательно во многих отношениях, но наиболее ярко в нем проявляется гражданская позиция писателя.

Булгаков развивает свою мысль, высказанную в телефонном разговоре со Сталиным, о том, что русский писатель не может жить вне Родины. Булгаков находит у Гоголя — любимого своего писателя — прекрасные строки о готовности принести себя в жертву во имя Отчизны, о необходимости познать «цену России только вне России» и «добыть любовь к ней вдали от нее». Свои новые творческие замыслы, которые появились у него с «неудержимой силой», писатель связывает с желанием воспеть свою социалистическую Родину — СССР. Это тем более важное признание, что Булгаков к тому времени прошел страшную полосу гонений и травли со стороны ревнителей «пролетарской культуры», для которых на самом деле и великая русская литература, и зарождающаяся советская литература были глубоко чуждыми. Не ждал Булгаков и скорых перемен в этой сфере деятельности. И тем не менее он с еще большей силой заявил, что не мыслит себя вне родной земли, не мыслит себя вне советского театра, который он беззаветно любил и который нужен был ему как воздух.

Как можно заметить, в «политическом автопортрете» Булгакова появились новые светлые тона, которых с течением времени становилось больше.

Очевидно, были у Булгакова какие-то сокровенные мысли, которые он хотел высказать Сталину в личной беседе. К сожалению, встреча их не состоялась ни в 1931 г., ни в последующие годы.

Ответ Сталина на письмо писателя был своеобразным. Разрешение на выезд Булгаков не получил, но зато были разрешены к постановке пьесы «Мертвые души» и «Мольер», и, к огромной радости писателя, было принято решение о возобновлении «Дней Турбиных». Вот как отмечено это событие в воспоминаниях писателя В.С. Ардова, хорошо знавшего Булгакова: «Роман („Белая гвардия“) был встречен несправедливой бранью со стороны известной группы рапповцев. Особенно усердствовал в обсуждении „Дней Турбиных“ театральный критик В.И. Блюм. Он занимал должность начальника отдела драматических театров Реперткома. По его протесту и обрушились на спектакль критики и начальники разных рангов. Театр апеллировал в ЦК партии.

Помню, я был в зале МХАТ на том закрытом спектакле, когда специальная комиссия, выделенная ЦК, смотрела „Дни Турбиных“. Помню, как в антракте Карл Радек — член этой комиссии — говорил кому-то из своих друзей, делая неправильные ударения почти во всяком слове — так говорят по-русски уроженцы Галиции:

— Я счúтаю, что цéнзура прáва!

Комиссия стала на сторону Реперткома. Но тут произошло неожиданное: по распоряжению самого Сталина разрешили играть „Дни Турбиных“. Чем же руководствовался Сталин в таком решении? Он заявил, что эта пьеса полезна, ибо показывает неизбежность победы Революции... Характерно также, что Сталин дал указание возобновить старый спектакль МХАТа — „Вишневый сад“...

Итак, „Дни Турбиных“ прочно и на многие годы вошли в репертуар самого популярного в стране Театра».

458

Знамя, 1988, № 1. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.

459

Очевидно, речь вдет о работе над инсценировкой «Мертвых душ», которая была начата в мае 1930 г., вскоре после зачисления Булгакова в штат МХАТа, и продолжалась длительное время, до ноября 1932 г.

460

В апреле 1931 г. М.А. Булгаков заключает договор с Передвижным театром Института санитарной культуры на постановку пьесы Н. А. Венкстерн «Одиночка».

461

Речь идет о пьесе «Адам и Ева». 5 июля 1931 г. Ленинградский Красный театр заключил с Булгаковым договор «на пьесу о будущей войне». 8 июля аналогичный договор был заключен с Вахтанговским театром. Булгаков с интересом работал над пьесой и уже к концу августа закончил рукописный вариант. Кстати, любопытную оценку этой пьесе дала Е.С. Булгакова в 1955 г. в письме к С. Я. Маршаку. «Разве не удивительно, — писала она, — что в 31 году, когда и слова об атомной войне не было, — у Булгакова появилось видение перед глазами — будущей войны, и он написал „Адама и Еву“...»

462

Письма. Затем: Булгаков Михаил. Собр.соч. в пяти томах, М., 1990, т. 5, с. 458―459. Печатается и датируется по автографу, РГАЛИ, ф. 2050, оп. 1, ед. хр. 197).

463

«1931 год ознаменован главным образом работой над „Мертвыми душами“, инсценировкой М. А. для Художественного театра, — свидетельствует Л.Е. Белозерская, — Конечно, будь воля писателя, он подошел бы к произведению своего обожаемого писателя не так академично, а допустил бы какой-нибудь фантастический завиток, но М. А. следовал установке театра. Он не только инсценировал произведение Гоголя, но и принимал участие в выпуске спектакля в качестве режиссера-ассистента...

В 1932 году „Мертвые души“ увидели свет рампы...»

Добавим от себя, что М.А Булгаков в это время занимался не только инсценировкой «Мертвых душ», но и заканчивал пьесу «Адам и Ева». Приступил к инсценировке «Войны и мира». «Вообще дел сверх головы, а ничего не успеваешь, и по пустякам разбиваешься, и переписка запущена позорно. Переутомление, проклятые житейские заботы!» — писал М.А. Булгаков 26 октября 1931 г. П.С. Попову.

В середине июня Н.А. Венкстерн пригласила Булгаковых на летний отдых в Зубцов на Волге. Любовь Евгеньевна написала ответное письмо, к которому Булгаков сделал следующую приписку: «Телеграмму получил, спасибо Вам за дружеское внимание! Непременно постараюсь Вас навестить, но не знаю, когда и как удастся (все — постановка в Сантеатре). Если соберусь — телеграфирую. Привет! Привет! Ваш дружески — М. Булгаков».

Через некоторое время Булгаков вновь получает приглашение от Венкстерн. Ответом на это приглашение и явилось публикуемое письмецо.

В телеграмме Булгаков просит Наталию Алексеевну подобрать ему «изолированное помещение» и 12 июля выехал в Зубцов.

464

Знамя, 1988, № 1. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.

465

Скорее всего это 1928 год начала травли, или 1929, когда из правления Драмсоюза он получил справку, что все его пьесы «запрещены к публичному исполнению».

466

В.В. Вересаев на протяжении почти двадцати лет внимательно наблюдал за творческим развитием Булгакова, за его жизненными коллизиями, коих было немало, и в критические моменты всегда приходил на помощь талантливому писателю и драматургу. Причем помощь эта носила не только моральный характер, Вересаев прекрасно понимал и чувствовал, что стеснительному в таких вопросах Булгакову иногда материальная помощь может быть просто спасительной. Приведем лишь один пример. В 1929 г., когда, по словам Булгакова, ему «по картам выходило одно — поставить точку», в квартире его появляется Вересаев.