Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

Дориану нравилось ощущение хорошего оружия в руках. Клинок, который он сейчас держал в руках, ему подарил принц на прощание, когда Дориан отплывал из Ламу. Это была дамасская сабля, гибкая, как ивовая ветвь, и острая, как зубы змеи.

Первого напавшего Дориан сразил наповал, уколом в темный глаз под нависающим шлемом; он разрезал глазное яблоко, как овечью почку в кебабе, и пробил острием мозг.

Быстро отступив, Дориан выдернул клинок и дал противнику возможность упасть.

Плечом к плечу, в толчее, они рубили, резали и кричали, отступая и наступая, и у них не было ни места, ни времени для искусного фехтования.

Предупреждающий окрик наблюдателей сверху почти потонул в общем шуме, звоне стали о сталь, топоте и толчках.

— Слева и спереди!

Дориан услышал, срубил противника и отступил, давая Мустафе возможность занять его место.

Осмотревшись, он увидел, что, пока он отбивал нападение справа, турки предприняли вылазки со всех сторон. Пятеро его людей отчаянно сражались, чтобы удержать дальнюю сторону входа, а враги напирали по всему карнизу.

В то же самое время около двухсот турок поднимались по бархану прямо перед входом. За несколько мгновений, которые потребовались Дориану для оценки положения, были убиты двое его людей. Салиму срубили топором полголовы, а Мустафа получил удар мечом в грудь и упал на колени, из его рта потоком лилась кровь.

Дориан знал, что не может позволить себе такие потери и что турки, поднимающиеся по склону, почти добрались до карниза.

Те, кого он разместил вверху на скалах, не стали ждать приказа, но быстро спускались, чтобы присоединиться к сражающимся. И он был благодарен, что последние десять футов до карниза они преодолевали прыжком. Оба его фланга прогибались под натиском врага, и в любой миг толпа неприятелей могла подняться на карниз.

— Спина к спине! — закричал Дориан. — Прикрывайте друг друга. Назад в проход.

Они образовали прочное оборонительное кольцо. Турки набрасывались на это кольцо со всех сторон, а защитники прохода быстро отступали в него. Но, сражаясь в такой близи от сабельных ударов и пуль, они потеряли много людей.

— Пора! — отдал приказ Дориан. — Бегите!

Они повернулись и побежали в проход, унося с собой раненых, а враги сгрудились во входе; собственная численность мешала туркам начать преследование.

Дориан первым добежал до поворота ущелья и крикнул шестерым за бруствером:

— Не стреляйте! Это мы!

Пришлось перебираться через каменный бруствер высотой по грудь. Те, что ждали на другой стороне, помогали перетаскивать раненых.

Не успели все воины-соары перебраться через бруствер, как в проходе сразу за ними показались ревущие турки. Шесть человек, до сих пор не принимавшие участия в сражении, отчаянно рвались в бой: они зарядили все оставшиеся мушкеты и расставили их вдоль утеса; когда турки приблизились к брустверу, защитники уперли в землю длинные копья.

Первым залпом весь передний ряд нападавших турок был убит, началось смятение: передние пытались отступить, задние толкали их вперед.

Второй залп в упор из заранее подготовленных мушкетов нарушил равновесие, и оставшиеся турки побежали назад по проходу и скрылись за поворотом.

Хотя стена утеса скрыла их, узкое ущелье усиливало голоса, и Дориан слышал каждое слово: турки проклинали соаров и призывали друг друга к новому нападению. Дориан знал, что передышка перед новой атакой будет краткой.

— Воды! — приказал он. — Принесите мехи с водой.

В ущелье было жарко, как в печи, а борьба была тяжелой и яростной. Воины глотали горькую солоноватую воду источников Гхайл-я-Ямин так, словно это сладкий шербет.

— Где Хасан? — спросил Дориан, пересчитав защитников.

— Я видел, как он упал, — ответил один из воинов, — но я тащил Заида и не мог вернуться за ним.

Дориан опечалился: Хасан был одним из его любимцев. Теперь осталось только двадцать человек, способных сражаться.

Удалось привести с собой пятерых раненых, но остальные были отданы на милость турок.

Раненых перенесли туда, где лежали верблюды, и Дориан разделил уцелевших на четыре одинаковых отряда.

На бруствере одновременно могли сражаться только трое. Дориан разместил три остальных отряда за первым: после первого залпа передовая группа отступит, чтобы перезарядить мушкеты, а ее место займет следующая. Он надеялся благодаря этому вести постоянный огонь по туркам, когда те пойдут в атаку. Впрочем, Дориан сомневался, что им удастся пережить ночь.

Мало кто из его бойцов еще был способен держаться на ногах, а за турками закрепилась слава страшных и доблестных воинов. Дориан понимал, что они используют какую-нибудь уловку, чтобы свести на нет усилия защитников. Он только надеялся выиграть для аль-Малика время. В конце концов им придется выбираться самим с помощью копий и сабель.

Они сидели за бруствером в жарком неподвижном воздухе прохода, сберегая силы.

— Я поменял бы свое место в раю на хорошую трубку кейфа.

Мисха улыбнулся, обматывая грязной промокшей от пота тряпкой сабельную рану на предплечье. Опьяняющий дым упомянутой травы делал курильщика бесстрашным и нечувствительным к боли.

— Я сам приготовлю для вас трубки и своими руками подам каждому, когда мы будем сидеть в залах Маската, — пообещал Дориан и умолк, услышав, как кто-то зовет его по имени.

— Аль-Салил, брат мой! — Голос эхом отдавался в скалах. — Сердце мое радуется нашей новой встрече.

Голос высокий, почти женский. И хоть тембр голоса изменился, Дориан сразу его узнал.

— Как твоя нога, Заян аль-Дин? — крикнул он в ответ. — Иди сюда, я сломаю вторую, чтобы выправить твою хромоту.

За поворотом невидимый Заян засмеялся.

— Мы придем, брат мой, поверь, придем, а тогда смеяться буду я — мои турецкие союзники задерут твое одеяние и перегнут тебя через седло верблюда.

— Думаю, ты бы наслаждалась этим больше меня, Заяна.

Дориан использовал в речи женский род имени, как будто говорил с женщиной, и Заян на время замолчал.

— Послушай, аль-Салил, — закричал он снова. — Здесь твой брат по крови Хасан. Ты бросил его, когда убегал, как трусливый шакал. Он еще жив.

Дориан почувствовал, что леденеет от ужаса.

— Он храбрый человек, Заян аль-Дин, — крикнул он в ответ. — Пусть умрет достойно.

Хасан был его другом с первых дней пребывания Дориана у соаров. У него две молодые жены и четверо маленьких сыновей, старшему всего пять лет.

Страшный крик огласил проход, крик смертной боли и гнева, перешедший в стон.

— Вот тебе дар от твоего друга.

Что-то маленькое, мягкое, окровавленное вылетело из-за угла ущелья, прокатилось по песку и остановилось перед бруствером.

— Тебе понадобится лишняя пара яиц, аль-Салил, брат мой, — крикнул Заян. — Вот они. Хасану там, куда он отправляется, они ни к чему.

Воины племени соар рычали и сыпали проклятиями, а Дориану слезы жгли глаза. Хриплым голосом он крикнул в ответ:

— Клянусь именем Господа, когда-нибудь я сделаю с тобой то же самое.

— О брат мой, — отозвался Заян, — если этот пес соар так тебе дорог, я верну его тебе. Но сначала взгляну на его печень.

Снова послышался страшный крик, и из-за угла показался Хасан. Шатаясь, он направился к брустверу. Он был обнажен, и между ног виднелась темная кровавая дыра. Ему вспороли живот, и вывалившиеся внутренности цеплялись за ноги, скользкие, ало-лиловые. Хасан наклонился к Дориану и издал звериный стон: его рот был пустой кровавой пещерой. Заян аль-Дин отрезал ему язык.

Не дойдя до бруствера, он упал и лежал на песке, слабо дергаясь. Дориан с мушкетом в руке перепрыгнул через укрепление. Он приставил ствол к затылку Хасана и выстрелил.

Череп Хасана лопнул, как спелый арбуз. При звуке выстрела турки выскочили из-за поворота, набегая, как волна прибоя.

Дориан прыгнул через стену обратно.

— Огонь! — крикнул он своим людям, и залп мушкетных пуль, как горсть камней, ударил по переднему ряду атакующих.