Солдат великой войны - Марк Хелприн

Потом шатер двинулся, сместился слева направо, назад, поднявшись по центру, прежде чем опасть, Алессандро осознал, что с того места, где он стоит, он видит перед собой чей-то затылок. Думая, что это мужчина или женщина сидит на стуле под каким-то навесом, двинулся в обход, чтобы взглянуть на лицо. В этот самый момент колонна синевато-белого дыма вырвалась из ноздрей.

И когда Алессандро оказался лицом к лицу с человеком, который выдохнул дым, у него отвисла челюсть. Это существо – что-то огромное – сидело на стуле, который чуть ли не полностью исчез под ним. Груда одежды оказалась всего лишь несколькими плащами, наброшенными на женщину, которая держала в правой руке конец трубки, ведущей в емкость с водой. Ее левая рука чуть подергивалась, повиснув в воздухе, большущая, вся в жировых складках.

В одном из эссе Алессандро написал, что лицо невозможно описать словами и даже изобразить скульптурно, что это исключительно вотчина художников, потому что оно полностью зависит от бесчисленных вариаций света и цвета, для которых у языка не хватает слов, а у скульптуры нет форм. У языка нет ни малейшего представления о бесконечных углах и пересечениях, образующих улыбку, не только в словах, но и в цифрах. На десяти печатных страницах Алессандро рассуждал о беспомощности фотографий и многих картин, об ужасном несоответствии статуй и посмертных масок, даже несоответствии в смерти лица самому себе. Только великие художники могут передать лицо, утверждал он, а поэтам нечего и пытаться.

Через секунду, однако, стоя перед этим необъятным существом, он осознал, что если и прав, то не полностью. Теперь он видел, оцепенев от потрясения, что лицо, пожалуй, можно совершенно адекватно описать словами, передать фотографией или посмертной маской… если только оно достаточно уродливо. Подбородок отсутствовал. Зато челюсти поражали размерами. Нижняя, покрытая дряблой кожей и бородавками, из которых росли жесткие черные волосы, напоминала балкон в опере. Бледные десны кровоточили, потому что зубы боролись друг с другом, лежали, точно скрещенные мечи или распростертые тела, наклонялись внутрь и изо рта, пытались закрыть пространство между ними. Да, по отдельности они восхищения не вызывали, напоминая клавиши пианино или фишки для маджонга, только черные и коричневые, а от некоторых остались лишь обломки, словно их взорвали динамитом.

И с этого уродство только начиналось. Большие мясистые губы выглядели как губчатые бамперы портовых буксиров, и изнутри на розовом виднелись кровоточащие трещины и струпья. Крылья поросячьего носа раздувались от затрудненного дыхания, глаза до такой степени вылезали из орбит, что Алессандро в ужасе подумал, что они сейчас вылетят в него, точно пробки из бутылок шампанского.

И тут он задрожал от благоговейного трепета.

– Я тебя знаю, – прошептал он, думая, что все-таки грезит.

– Я прячусь, но многие меня знают, – ответила она заторможенно из своего опиумного или гашишного транса.

– Ich traumte, ich tanzte mit einem Schwan! – процитировал Алессандро. – Мне снилось, что я танцую с лебедем! Er hatte die wunderbarsten flauschigen Polster an dem Fussen. У него были такие удивительные белые пушистые подушечки на лапках. Und er war auf einem Mondstrahl in mein Zimmer gekomme. И он вплыл в мою комнату на лунном луче.

Она шевельнулась. Казалось, она пытается что-то вспомнить, но, то ли находясь под действием наркотиков, то ли тронутая воспоминаниями тех далеких дней, когда она была – относительно, естественно, – сильфидой, ничего не сказала.

Не зная, что еще прибавить, Алессандро все же пытался продолжить разговор, но ему удалось только выдавить из себя вопрос: «Сколько вы теперь весите?»

Тень пробежала по ее лицу.

– Пятьсот шестьдесят кило.

– Но спиральная лестница…

– За окном есть балка, крюк и блок, – тут она склонила голову, насколько могла, от стыда. – Там был ты? – спросила она.

Алессандро кивнул.

– Я помню. А теперь ты военнопленный, пусть даже война закончилась.

– Думаю, да, да.

– Не так много пленных попадают в Хофбург.

– Меня привез Штрассницки. В Бельведере я ему уже без надобности.

– Блазиус Штрассницки?

– Да.

– Бедный Блазиус. Ты бы ему уже нигде не понадобился.

– Почему?

– Он погиб.

Алессандро на миг закрыл глаза.

– Вы ошибаетесь.

– Нет, – возразила Лорна. – У итальянцев было слишком много пленных. Императору что-то требовалось на обмен, и, чтобы удержаться на троне, он решил показать, что в Австрии еще есть храбрецы, хотя он и отдал империю на растерзание врагам. И его героической жертвой стал Штрассницки. Он и чуть ли не все его гусары погибли в кавалерийской атаке за укрепленную линию обороны. Они не собирались сдаваться в плен. Пожертвовали собой. Блазиус всегда был таким милым, – продолжала она. – Мы вместе играли детьми. В нем всегда бурлила жизнь, он рассказывал что-то веселое, придумывал какие-то игры, шутил. Мне его жаль. Очень жаль, что его больше нет. Ему было трудно умирать. В этом смысле мы, начинавшие жизнь вместе, оканчиваем ее по-разному. Для меня мир не в радость. Я курю опиум и гашиш, чтобы проводить жизнь в грезах… так легче умереть.

– О чем вы грезите? – спросил Алессандро, открыв глаза.

Ее лицо почти просияло.

– О далеком детстве. Родители любили меня. Носили на руках, целовали. Все время целовали. В три и даже четыре года постоянно обнимали. Будь у меня ребенок, я бы любила его так сильно, как никто и представить себе не может. Жила бы ради него. Во мне так много любви, так много. И она уходит лишь в грезы.

– Почему вы не родили ребенка? – спросил Алессандро.

– Он был бы слишком уродливым, – ответила она, – и страдал бы так же, как я. А кроме того, ни один мужчина никогда не обнимал меня, не говоря уже о том, чтобы заняться со мной любовью. В моих грезах я вижу и это.

– Он с вами нежен? – спросил Алессандро.

– Нет.

– Он знает, как знаете вы, что такое любить и быть любимым?

– Нет. Я могу притворяться.

Не в силах поверить, что делает это, Алессандро произнес слова, от которых она вздрогнула:

– Я знаю мужчину, который жаждет вас.

Она заплакала.

– Но мне кое-что нужно взамен! – вскричал он. – Нужно!

– Что тебе нужно? – сквозь слезы спросила она.

– Вы из королевской семьи. Вы можете многое.

– Что именно? – спросила она. – Что?

– Вы можете попросить кого-нибудь заглянуть в архив, получить информацию о герое войны.

– Да-да. Конечно, могу. Я из королевской семьи.

– Тогда, Лорна, заключайте договор со своим лебедем.

Когда обед закончился и военнопленные поднимались со скамей, гигант все еще сидел под керосиновой лампой в центре одного из столов. Кто-то запел «Либьямо» из «Травиаты», да так красиво, что языки пламени керосиновых ламп весело заплясали. Алессандро обошел стол. Поскольку он не отрывал глаз от огромной головы гиганта, комната, казалось, вращалась вокруг нее.

Он наблюдал за неаполитанским лицом в два раза больше обычного, купающемся в золотистом свете, растворяющемся в арии, и думал о различиях между музыкой его страны и страны, где он находится в плену. Итальянская музыка всегда ограничивалась возможностями человеческого сердца, радость и восторг оставались в пределах, которые не позволяли человеческому сердцу разорваться, а по части грусти – окончательно потерять надежду. В музыке севера грусть продолжала радость не так далеко, уж точно не туда, где свет совсем уступал место тьме, сужая диапазон чувств.

Создавалось ощущение, что ария трогала даже гиганта-неаполитанца, насильника верховых лошадей, и Алессандро начал разговор на относительно высокой ноте.

– Прекрасное пение, как закат на крышах Неаполя.

– Какой закат? – спросил гигант.

– Тот, что на западе.

– Который именно?

– Обычно происходящий по вечерам. Из Неаполитанского залива корабли отправляются во все уголки Средиземного моря, исчезают в темноте, двигаются медленно и ровно под тающим светом.

Гигант перестал есть и повернулся к Алессандро, всмотрелся в него.

– Ты не священник.

– Нет, не священник.

– И одет не как священник.

– Совершенно верно.

– Тогда о чем ты толкуешь?

– О музыке.

– Какой еще музыке?

– Индийской. Ты любишь индийскую музыку?

– Понятия не имею, что это такое.

– Музыка из Индии.

– Из Индии?

– Да. Это такая страна, где много носорогов.

На лице гиганта появилось скептическое выражение.

– Сколько?

– И не сосчитать.

– И кому они принадлежат?

– Банку Индии. Все граждане, однако, и все приезжие имеют право ездить на них и заботиться о них, кормить сеном, кормить овсом… спать с ними.

– И где же эта страна?

– Далеко, но и не так далеко. Туда можно добраться на пароходе. Ты не хотел бы послушать эту музыку, музыку из тех мест, где бродит множество носорогов? Я могу устроить тебе прослушивание. Устроить?