Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Лебедев

«Святые короли» и крестовые походы

Первый национальный «небесный патрон» Скандинавии, Олав Святой, был убит своими бывшими подданными в походе, который нельзя даже назвать в полном смысле миссионерским, «крестовым походом» против норвежских язычников: церковь, ориентировавшаяся на датскую корону, выступила против Олава и даже отказала ему в погребении. Тайным сторонникам конунга пришлось прибегнуть к хитрости:

«Торгильс послал своих людей в город и велел им сказать Сигурду епископу, что они привезли тело Олава конунга. Когда епископу стало об этом известно, он послал к причалу своих людей. Они сели в лодку, подплыли к кораблю Торгильса и сказали, чтобы им отдали тело конунга. Торгильс и его люди взяли гроб, стоявший на палубе (вместо тела Олава набитый камнями. — Г. Л.), и перенесли к ним в лодку. Затем люди Сигурда епископа выплыли на середину фьорда и сбросили этот гроб в море» (Сага об Олаве Святом, 238) (Снорри Стурлусон 1995:370).

Подлинное место погребения конунга удалось скрыть от датчан. Ропот против них усиливался.

«Во многом обвиняли Сигурда епископа. Вражда против него стала так сильна, что он посчитал за лучшее отплыть на запад в Англию к Кнуту конунгу. После этого тренды послали людей в Упплёнд, чтобы просить Гримкеля епископа (давнего соратника Олава. — Г. Л.) приехать на север в Трандхейм. Когда Олав конунг отправился на восток в Гардарики, он отослал Гримкеля епископа обратно в Норвегию. С тех пор тот был в Упплёнде. Когда епископу передали просьбу трендов, он сразу же собрался в путь. Он охотно согласился поехать, так как верил тому, что говорили о чудесах и святости Олава конунга» (Сага об Олаве Святом, 243) (Снорри Стурлусон 1995: 372).

Через несколько лет, после смерти Кнута и утверждения сына Олава Магнуса на норвежском престоле, развивающийся стихийно культ Олава Святого стал официальным государственным культом, а конунг провозглашен церковью «вечным королем Норвегии», perpetuus rex Norvegiae (История Норвегии 1980:140). Начинает складываться по существу своему народная «сага об Олаве». В центре любой саги — судьба личности. В «родовой саге» судьба личности сопряжена с судьбою рода, составляет его часть. По мере развития этого, наиболее позднего, жанра устного народного творчества совершается переход к новой системе ценностей, отражающей сложение новой, раннеклассовой государственной социальной структуры, и постепенное внедрение новой, средневековой феодально-христианской идеологии. Нормы «родовых саг» качественно преобразуются, как преобразуются общественные отношения. Обобщением этого преобразования стали «королевские саги», составившие в конечном счете грандиозное эпическое полотно «Хеймскринглы». Судьба королевского рода Инглингов (к которому возводили себя и норвежские короли, прямые потомки Олава) становится судьбой страны, Норвегии; совершенное в незапамятные времена эпических сказаний в королевском роду давнее отцеубийство предвещает повторяющуюся из поколения в поколение вражду родичей; в этой борьбе поднимется и обретет мученическую кончину сакральный патрон Норвегии, Олав Святой. Окрашенная христианскими тонами, но языческая по своему происхождению королевская «слава», «rómr», как воплощение его предопределенной родовыми нормами судьбы, осмысливается как небесное Спасение, воплощение предопределяющей божественной воли, закрепленное канонизацией «короля-мученика» (Гуревич 1972:60-82).

Плавная постепенность преобразования собственного, в основной своей части — дофеодального, культурного фонда, с максимально возможным использованием его потенциала в новых, средневековых условиях прослеживается не только в древнесеверной литературе, но по существу — во всех сферах скандинавской культуры: «северный путь» развития феодализма в целом характеризовался осторожным, по-своему экономным отношением к сохранению накопленного предшествующими поколениями социально-экономического наследия «варварского общества».

В сфере культуры это проявилось, в частности, в постепенной эволюции массового погребального обряда: характерная для эпохи викингов пестрота и разнообразие, «калейдоскопичность» его вариантов объяснялись, с одной стороны, развитием, взаимопроникновением, переплетением древних племенных обычаев, достаточно разнообразных; с другой — нараставшей неопределенностью «представлений викингов о сущности загробной жизни», своего рода индифферентностью этих представлений, среди которых можно уловить тенденции уже со средневековой мировоззренческой окраской. Не только равнодушие к традиционным мифам и культам улавливается порою в характеристиках людей, полагавшихся более на свою силу и удачу, нежели на помощь Одина и Тора. Кризис языческого миросознания все глубже охватывает сферу социальных отношений. «Червь сомнения» подтачивает носителей традиционного родового кодекса, реализация которого в условиях возрастающих межродовых столкновений, и при этом — распада устойчивости изначального «варварского» социума, приобретает все более взаимоистребительный и бесперспективный характер. Одна из центральных фигур исландских «родовых саг», знаменитый викинг Гуннар из Хлидаренди, прославленный непревзойденными воинскими добродетелями и доблестями, заявляет в таком порыве сомнений: «— Может, я не так храбр, как другие, потому что мне труднее, чем другим, решиться убить человека» (Сага о Ньяле, 54) (Исландские саги 1972: 537). Его друг, мудрый Ньяль, один из рьяных сторонников христианства в дальнейшем, предостерегает Гуннара: «— Никогда не убивай более одного человека из одного рода, никогда не нарушай мира, который помогли тебе заключить хорошие люди» (Сага о Ньяле, 55) (Исландские саги 1972: 537). Родовые нормы, высшей из которых была обязанность кровной мести, подвергаются все более заметным ограничениям. Христианская заповедь «Не убий» стимулировала этот процесс, удачно канонизируя и закрепляя тенденцию, объективно созревавшую и пробивавшую себе дорогу в скандинавском обществе на исходе эпохи викингов.

Отмирание язычества, пережившего и отразившего ту страшную фазу распада общественных отношений, когда:

брат будет биться с братом насмерть, кровные родичи режут друг друга, мерзко в мире, нет меры блуду…(Прорицание вёльвы)

— проявилось и в постепенном, но последовательном вытеснении из погребальной практики традиционных (изначально — для всей Скандинавии) языческих, основанных на кремации мертвых, погребальных ритуалов — обычаем ингумации, по своим внешним признакам все более сближающимся с христианской погребальной обрядностью, а в конечном счете и переходящим в нее. В XI в. обычай ингумации мертвых, практически с безынвентарными погребениями, где по материалу неразличимы бывают захоронения мужчин и женщин, становится господствующим в Дании. Примерно в это же время христианский обряд распространяется в Сконе, на юге Скандинавского полуострова (входившем в состав Датской державы). Раннее распространение трупоположения характерно для могильников Готланда, где к концу эпохи викингов ингумация становится господствующим обрядом (в континентальной Швеции вытеснение языческих традиций происходит значительно медленнее). Наряду с традиционными языческими могильниками, на Готланде появляются (и некоторое время сосуществуют со старыми языческими кладбищами) собственно средневековые, христианские приходские кладбища при церквях: ранние, женские захоронения помещались к северу от храма, несколько позднее, также по христианскому обряду, в южной части этих кладбищ стали хоронить мужчин. Эрик Нюлен отмечает, что в этих могилах нет вещей (кроме деталей одежды) и даже керамики, хотя в синхронных этим кладбищам языческих могильниках еще продолжали класть в могилы глиняные сосуды с приношениями (Славяне и скандинавы 1986: 166).

Постепенное и все более глубокое проникновение христианских норм в культуру ярко раскрывают памятники, раскопанные в Хёрнинге (Дания). Здесь примерно через сто лет после введения христианства была построена церковь: деревянное здание (богато украшенное резьбой) было возведено на языческом кургане, который разровняли, сохранив при этом, однако, погребение — захоронение знатной женщины в погребальной камере; как отмечает Эльза Роэсдаль, эта особа была как бы посмертно принята церковью (Славяне и скандинавы 1986: 136). Точно так же родичи скальда Эгиля Скаллагримссона спустя много лет перенесли в церковь его останки (что не помешало, впрочем, любопытствующему священнику «испытать на прочность» топором череп знаменитого скальда и викинга, который умер некрещеным) (Сага об Эгиле, 86) (Исландские саги 1972:250-251).

Тесное сплетение языческих и христианских черт проявилось и в церковной культуре Скандинавии XI-XII вв., и прежде всего в архитектуре деревянных церквей, продолжающих традиции дохристианского народного зодчества Севера. Нередко их венчали (как в Чёллунге на Готланде или в Сёдерала, Хёльсингланд) установленные в качестве церковного флюгера бронзовые держатели языческих стягов, некогда помещавшиеся на мачтах боевых кораблей викингов и украшенные изображениями «Большого Зверя». Орнаментальные мотивы «стиля Рингерике», в котором выполнена деревянная резьба норвежских церквей, сочетают с традиционной звериной орнаментикой викингов проникшие из западного и восточного искусства растительные мотивы, но то же сочетание прослеживается и в произведениях языческой культуры. На пути к вершинам декоративного искусства, воплощенным в резных порталах норвежских храмов, северная орнаментика появилась также на многих сотнях поминальных рунических камней XI-XII вв., в композициях, причудливо, но органично объединивших языческие и христианские элементы.