Избранное в 2 томах. Том 2. Театр неизвестного актера. Они не прошли - Юрий Смолич

— В какую экспедицию?

— Ну, на Яблоновый хребет…

— Хребет…. — начал было я, и сердце у меня похолодело. — Я сейчас бегу, Катрусенька, и мы поговорим…

Но Катря снова перебила меня:

— Постой, я хочу, чтобы ты сам взвесил, необходимо ли это. Понимаешь, даже для того, чтобы разработать материалы, привезенные мною с Хан-Тенгри, я должна иметь пробу минералов из Ингодской котловины Яблонового хребта. Ты понимаешь, по предварительным данным тут наблюдается абсолютная идентичность? Так что без этой пробы я не могу делать выводов. — Катря волновалась и торопилась. — А не сделать этого, значит наша экспедиция на Хан-Тенгри была ни к чему. Зря растрачены время, работа, государственные средства… И моя диссертация тоже… А взяв пробу в Ингодской котловине, я смогу сделать выводы там, на месте, сразу же приступить к разведке на Яблоновом хребте и одновременно закончить диссертацию. Ну вот, ты и скажи…

— Что ж, — вздохнул я, — тут двух мнений быть не может. Тебе надо ехать.

Я слышал, что и Катря вздохнула.

— Спасибо тебе, милый. Но понимаешь, дорогой, я должна уже собираться и…

— Я уже бегу, — крикнул я, — и сейчас мы с тобой обо всем, обо всем поговорим!

Я быстро повесил трубку, но телефон под моей рукой сразу же зазвонил. Я машинально снова снял трубку:

— Алло! Я уже бегу! Бегу!

— Алло? Алло? — зазвучал совсем не Катрин голос. — Алло? Это клиника? Алло?

— Клиника. Я слушаю вас.

— Будьте добры, там у вас в операционной доктор. Передайте ему: пусть как только освободится, немедленно позвонит в институтскую лабораторию.

— Я у телефона, слушаю. В чем дело? Что случилось? — Но тут я узнал голос. — Мария Ивановна, это вы?

— Я, я, доктор! Я уже звонила вам домой. Я только сейчас заступила на ночную смену. Произошло недоразумение: Васса Павловна, которая дежурила днем, смотрела все время не на подопытный бульон, а на контрольную пробирку и…

— Ну, ну?

— И давала вам неправильные сведения…

— Ну?

— А я, как только пришла, посмотрела и… Доктор, бульон прозрачен…

— Что? — закричал я. — Что? Говорите громче, я вас плохо слышу!

— Он посветлел, доктор! Раствор прозрачен, как аква дистиллята. А контрольный — мутный, как…

Через пять минут я уже был в лаборатории. В пальто и в шляпе, позабыв даже снять галоши, я вбежал в рефрижераторную. Очевидно, лицо мое было страшным, потому что Мария Ивановна, встретив меня на пороге, преградила мне путь. Она погладила меня по щеке и попросила не волноваться. Потом взяла за руку и вывела обратно в переднюю. Там она заставила меня снять шляпу, пальто и галоши. И только тогда, взяв снова за руку, повела в лабораторию. Ноги мои скользили по холодному сверкающему паркету. В горле пересохло. Я не мог вымолвить ни слова.

Белые дверцы термостата открылись, и тут же возле термометра я увидел мою контрольную пробирку: жидкость в ней была мутной и рыжей. Спокойно, уверенной рукой Мария Ивановна отодвинула ее в сторону. Позади стояла другая пробирка — подопытная. Она казалась пустой — жидкость в ней была чиста и прозрачна, как само стекло. Только легкая зыбь на поверхности, когда рука Марии Ивановны коснулась стекла, показывала, что пробирка не пуста. Мария Ивановна вынула пробирку.

Я хотел ее взять, но Мария Ивановна отстранила мои руки и отрицательно покачала головой. Она не хотела дать мне в руки пробирку с моим пантафагом. Она не доверяла мне, я мог уронить ее, разбить.

Секунду, минуту, час или вечность мы стояли друг против друга молча и неподвижно. Голубые, усталые от долгой жизни глаза старой женщины смотрели на меня словно из потустороннего мира. Серебряная прядь на ее виске трепетала от дуновения вентилятора.

А я стоял перед ней и плакал.

Сквозь слезы я увидел ее лицо, оно возникло близко перед моими глазами. Мария Ивановна наклонилась и поцеловала меня в лоб. Потом мы уселись рядом на скамейке напротив термостата. Тихо шипело в кранах рефрижераторов, где-то постукивал электрический счетчик, в соседней комнате в раковине журчала струя воды, капли росы падали на пол со створок термостата. Было тихо; казалось, кроме нас двоих, никого нет на белом свете. За окном задребезжал трамвай.

Тихий ангел пролетел, как говорили наши деды, когда наступала тишина.

— Хребет есть цепь гор, — сказал я, очевидно, вслух, потому что Мария Ивановна с недоумением взглянула на меня.

— Что такое? — прошептала она.

— Вы засекли время? — ответил я тоже шепотом.

— Да. Но не совсем точно. Возможно, что жидкость стала прозрачной еще утром.

— Да, — сказал я, — какая Васса Павловна разиня! Мы сейчас же поставим другой флакон состава семьдесят три и завтра точно определим время. Откройте мне шкаф.

Мария Ивановна открыла, и я принялся готовить новый раствор семьдесят три. Впору бы петь, танцевать, вертеться мельницей среди термостатов и холодильников. «Пантафаг-73» есть!!! Но щемило сердце, угнетала тоска. Потому ли, что не сразу приходит ощущение всей глубины счастья? Или потому, может быть, что Катря скоро уезжает?

Пока Мария Ивановна взвешивала вещества, я вышел в другую комнату и позвонил к себе на квартиру… Я должен был немедленно известить Катрю о моей радости: человечество получило «пантафаг-73»! Не поехать Катря не могла. Я тоже за своим пантафагом полетел бы на край света, в любую минуту, на любые хребты и вершины любых гор, не только Яблонового хребта. Я очень живо представил себе эти вершины под синими шапками вечного снега… Телефон не отвечал. Я позвонил еще раз. Что за черт! Может быть, она ушла в ванную комнату и не слышит звонка?

Я вернулся в лабораторию и еще раз взвесил приготовленные Марией Ивановной вещества. Если бы в лаборатории было сто человек, я заставил бы их всех проверить мои дозы. Пока Мария Ивановна устанавливала температуру, я взвесил еще раз. Я был максимально внимателен. Точная, сосредоточенная и ответственная работа наполняла меня, как всегда, ощущением блаженного покоя. В воскресенье мы зарегистрируемся в загсе, и тогда я буду ждать Катрю месяц, год, сколько понадобится. Потому что я буду ее мужем, а она моей женой. А то… Я громко рассмеялся, вспоминая все мои сегодняшние треволнения. Ну и рожа, вероятно, была у меня тогда на вокзале. А в поликлинике, возле той голой пациентки? Ну и денек выдался!.. Я не мог удержаться, чтобы не поиздеваться над собой. За целый день не найти и получаса для встречи. Хотя бы где-нибудь на улице или в каком-нибудь вестибюле! Ну и Ромео! Разве Ромео променял бы встречу с Джульеттой на заседание терапевтической секции? Слова любви — на сообщение о колитах!.. Вдруг я похолодел. Сердце остановилось. Катря, вероятно, разлюбила меня! Да! Да! За мою неповоротливость, пассивность, за мое неумение любить. На вокзале не встретил, завтрак в кафе не состоялся, то поликлиника, то секция… О чем я говорил с ней по телефону? Только то и делал, что оправдывался. Про шофера и про галстук, про плохо прощупывающийся пилорус. И про свой пантафаг! И еще про колиты. В моей памяти возникли наши разговоры по телефону, все до последнего слова. О чем мне говорила Катря? Тоже о моем пантафаге и о моих колитах! И ни слова о любви… Хотя нет, — она же сказала, это же она сама сказала, что придет вечером!

Я взвесил вещества еще раз и снова побежал к телефону. Я должен был немедленно узнать, правда ли это, что Катря меня разлюбила. Я набрал свой номер дважды. Но неизменно мне отвечали все те же равнодушные гудки. Очевидно, Катря побежала в магазин — купить чего-нибудь на ужин, — она заметила, что я так ничего и не приготовил… Я закончил размешивание, нагрел жидкость, посеял бактерии. Пробирку с мутным, рыжим бульоном я отдал в руки Марии Ивановне. Потом я поцеловал эти дорогие руки — они пахли денатуратом и кислотами — и не мешкая ушел.

Ночь выдалась чудесная. После того как целый день моросило, так приятно было вдохнуть полной грудью свежий и чистый воздух. Месяц уже поднялся над домом обкома, и в феерическом соревновании его зеленоватого сияния с желтым светом уличных фонарей таинственно маячили громады Госпрома в глубине площади Дзержинского. Я шел не торопясь, — так или иначе, а через несколько минут я уже буду дома, и там ждет меня Катря. Мне теперь хотелось продлить последние минуты ожидания. Разве не чудесны эти мгновения любовных предчувствий, когда сердце неукротимо рвется вперед, а ноги нерешительно, шаг за шагом преодолевают расстояние… Я пытался представить себе Катрю, ее милое, родное лицо. Напрасно, — передо мною ярким пятном мелькал только ее лиловый домашний халат, а лицо расплывалось в тумане, и черты его терялись. Почему это так, что случайные лица ненужных людей то и дело возникают в нашей памяти со всеми докучливыми подробностями, а самое дорогое, родное лицо любимой женщины мы даже, напрягая память, не можем отчетливо воссоздать? Не потому ли, что мы хотим увидеть не обыкновенные портретные детали, а стремимся представить себе тончайшие черточки, знакомые и понятные только нам, влюбленным? Милая моя Катря! Грудь мою распирала радость. Пантафаг семьдесят три — есть!