Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 12 - Вальтер Скотт

— Клянусь мощами святого Магнуса, — сказал он, — я привык считать, что справляюсь со своей кружкой как джентльмен, но при виде того, капитан, как глотают спиртное ваши люди, я готов думать, что желудки у них такие же бездонные, как Лейфеллская впадина в Фауле, которую я сам измерял лотом длиной в сто морских саженей. Клянусь честью, да они осушили бы кубок святого Магнуса одним глотком!

— При нашем образе жизни, сэр, — ответил Банс, — мы обычно пьем до тех пор, пока не призовет нас к себе наше дело или не окажется пустой большая бочка.

— Честное слово, сэр, — заметил Клод Холкро, — из ваших молодчиков каждый, пожалуй, способен одним духом осушить большой кубок Скарпы; его, видите ли, всегда подносили оркнейскому епископу до краев полным самого лучшего баммака[118].

— Ну, если бы умение хлестать эль могло сделать их всех епископами, сказал Банс, — тогда у меня была бы целая команда преосвященств, но поскольку у них нет никаких иных, подобающих священнослужителям качеств, то в мои планы вовсе не входит, чтобы они сегодня напились в стельку, а потому давайте прервем нашу попойку песней.

— Я, я спою, черт меня побери! — закричал или, вернее, зачертыхался Флетчер и тут же запел старинную песню:

— Славный корабль наш летел по волнам,С верфи спешил он к чужим берегам,Было сто и полсотни на нем удальцов,И каждый испытан и к бою готов.

— Уж лучше бы меня протащили под килем, — воскликнул Банс, — только бы не слушать снова этих гнусных куплетов! Дьявол бы побрал твою лошадиную пасть, если ты ничего другого из нее не можешь выдавить!

— Пошел ты сам к дьяволу, — ответил Флетчер, — а я буду петь свою песню, и плевать я хотел, нравится она тебе или нет! — И он снова затянул заунывным голосом, похожим на вой норд-оста в шкотах и винтах:

— Капитан наш Глен молодец молодцом,Был храбрым воякой и добрым юнцом,С ним не страшен был штиль и не страшен                                               был шквал,И к далекой Берберии путь наш лежал.

— Говорят тебе, — повторил Банс, — хватит с нас этой зловещей музыки, и будь я трижды проклят, если позволю тебе и дальше сидеть здесь и издавать такие адские звуки!

— Ну так я тогда вот что тебе скажу, — ответил Флетчер, — я буду себе петь, прохаживаясь по палубе, и надеюсь, Джек Банс, что от этого никакого вреда не случится. — И, поднявшись со своего места, он действительно зашагал и закаркал опять свою длинную и страшную балладу.

— Видите, в какой строгости я их держу! — заявил, самодовольно улыбнувшись, Банс. — Дайте только этому парню сделать хоть столько вот по-своему, и он станет бунтовщиком на всю жизнь. Но я держу его в ежовых рукавицах, и он привязан ко мне, как охотничий спаниель, получивший хорошую выучку палкой. Ну, а теперь послушаем ваш тост и вашу песню, — обратился он к Клоду Холкро, — или нет, одну только песню, ибо тост провозглашу я сам: слава всем удальцам разбойникам и позор честным людям!

— Я не поддержал бы подобного тоста, если бы имел к тому возможность, произнес Магнус Тройл.

— Вот как! Вы, значит, причисляете себя к честным людям? — воскликнул Банс. — Но поведайте мне, какого рода делом вы занимаетесь, и я вам скажу, что о нем думаю. А что касается вашего пуншмейстера, то я с первого взгляда понял, что он портной и имеет поэтому не больше оснований претендовать на честность, чем на отсутствие чесотки! А вы, я ручаюсь, какой-нибудь голландский шкипер, готовый, когда он в Японии, попрать крест и отречься от своей веры ради нескольких жалких грошей.

— Ошиблись, — возразил юдаллер, — я шетлендский джентльмен.

— Ах, вот оно что! — подхватил сатирически настроенный Банс. — Вы, значит, из той благословенной страны, где бутылка джина стоит грош, а солнце никогда не заходит?

— Да, капитан, к вашим услугам, — ответил юдаллер, с трудом сдерживаясь, чтобы не ответить по-свойски на эту насмешку над своей родиной, что могло повлечь за собой весьма неприятные последствия.

— К моим услугам! — повторил Банс. — О, конечно, если бы с моего потерпевшего крушение судна был протянут на берег трос, так вы действительно оказались бы к моим услугам для того, чтобы любезно перерубить его, превратив тем самым и судно, и груз в выброшенную морем добычу, и хорошо еще, если попутно не стукнули бы меня обухом по голове. И при всем том вы называете себя честным человеком? Ну да ладно, как бы там ни было, а я все-таки провозглашаю свой тост. А теперь, господин портной, спойте вы свою песню, да смотрите, чтоб она была не хуже вашего пунша.

Холкро, молясь в душе, чтобы небо помогло ему стать новым Тимофеем и слова его, подобно словам достославного Джона, обрели силу смирять гордыню в сердцах слушающих, запел трогательную песню, начинавшуюся следующими строчками:

— Девы, свежие как розы,К вам летят мои стихи…

— Ничего не хочу я слушать о девах и розах! — прервал его Банс. — Это напомнит мне, какого рода груз имеется у нас на борту, и, клянусь честью, пока это в моих силах, я хочу остаться верным моему другу и капитану. И вообще, поразмыслив, я пришел к выводу, что хватит с меня пунша. Последняя кружка что-то уже слишком ударила мне в голову, а я не собираюсь сегодня вечером разыгрывать роль Кассио; ну, а раз я сам перестану пить, так и никто не будет.

С этими словами он мужественно опрокинул ногой ведро, которое, несмотря на непрерывные старания разбойников осушить его, было еще наполовину полно, поднялся с места, слегка встряхнулся, чтобы, как он выразился, привести себя в порядок, заломил шляпу набекрень, с большим достоинством прошелся по шканцам и начал словами и знаками подавать команду, чтобы оба корабля становились на якорь. На обоих судах поспешили выполнить его приказание, ибо Гофф, по-видимому, не в состоянии уже был ни во что хоть сколько-нибудь разумно вмешиваться. Юдаллер тем временем печально обсуждал с Клодом Холкро создавшееся положение.

— Дела наши обстоят довольно плохо, — сказал отважный норвежец, — этот народ — отъявленные негодяи, и все же, если бы не мои дочери, я не побоялся бы их. Впрочем, юный сорванец, что над ними, видимо, командует, не такой уж, пожалуй, прирожденный мошенник, каким представляется.

— У него, однако, весьма странные фантазии, — возразил Клод Холкро, — и хорошо, если бы мы поскорее от него избавились. Подумайте только! Опрокинуть целых полведра превосходнейшего пунша, да еще прервать меня, когда я начал лучшую песню, какую когда-либо сочинил. Честное слово, я просто не знаю, что он еще вздумает выкинуть, но поверьте, тогда это будет нечто совершенно безумное.