Дневник - Татьяна Сухотина-Толстая

Папа это не нравилось, и он, лаская мою голову, говорил, что ему неприятно то, что он думает, что ласкает свою дочь, а ласкает «дохлую бабу» (это все я записала для своих воспоминаний).

Мне все хочется писать обо всем, что теперь происходит, но т. к. я сама не умею объять весь смысл и значение происходящего и найти надлежащее отношение ко всему — то мне трудно писать. Постараюсь теперь день за днем описывать то, что вижу и слышу.

Живу во флигеле с Таней и Wells. С октября прошлого года живет Коля с семьей. В этом месяце приехал из Петербурга мой пасынок Аля Сухотин и Илюша (Андреевич) Толстой. Аля приехал настолько худой, истощенный и слабый от петроградского недоедания, что он первые дни не мог за столом сидеть, а клал голову на руки на стол. Сейчас поправляется.

Мама отказала принять Илью: у нее живет тетя Таня Кузминская, двое Сергеенок, Душан и Соня (Андреевна) Толстая. Мы с Наташей и Колей решили внять просьбе Ольги и взять Ильюшка. Кроме лишнего рта и лишней заботы, я уже начинаю опасаться совместной жизни Тани с мальчиками. Она уже не совсем просто относится к мальчикам, а об Илье она несколько лет тому назад сказала Wells: «That's the boy I have made up my mind to marry».[281]

Работаю много нынешним летом, но могла бы работать больше. У меня 4 огорода: один под картофелем, другой под капустой и два под разными овощами. Кроме того, клумбы в палисадниках все засеяны овощами. Очень красивы две круглые клумбы, где посередине посажена кукуруза, потом венок фасоли, потом свеклы и салата. Часто целый завтрак или обед состоит из одних плодов моих рук, и мне это очень весело, но по слабости хотелось бы, чтобы другие это больше ценили, чем они это делают. У Тани свой огород, и она тоже много работает. Кроме огорода, по утрам пишу свои воспоминания, через день от 2-х до 3-х даю урок рисования Тане, Соне Толстой, Сереже и Маше Оболенским и Мише Сергеенко. Теперь прибавился еще Илья Толстой. Маша Оболенская очень способна, думаю даже, что талантлива. В свободные минуты вяжу платки пуховые для продажи, т. к. деньги мои подходят к концу, а капитал мой конфискован, Овсянниково взято и Кочеты, где у Тани есть свои 61 десятина, тоже взяты. В Кочетах дом, скотина и весь инвентарь разгромлены и расхищены. У меня там была меблировка пяти комнат, кое-какие платья, белье, вещи; много материи, катушек и пр. оставшееся от бабьих работ — разграблено. К большой моей радости, у меня ни к кому из крестьян нет никакого дурного чувства.

Неужели те минуты, в которые истина и красота заставляют меня плакать от восторга, не принесут никому ничего? Я не умею писать, не умею говорить, и я поразительно ленива к умственной работе. Я ни одной минуты во всем дне не провожу праздно: вяжу, рисую, прибираю, чиню, работаю в огороде, делаю запасы на зиму, читаю. Но если надо писать, рисовать, давать урок — мне всегда хочется от этого отвильнуть, и я с трудом заставляю себя за это приняться.

Ведь если Сергеенко[282] может иметь значение и влиять на общественное мнение — то каково же оскудение умов!

Он сидит в Ясной и именем Льва Толстого сохраняет помещичий строй, буржуазную, праздную жизнь, излишества и земельную собственность.

— Во имя Льва Николаевича надо выдать Софье Андреевне ее капитал, — говорит он комиссару Торгового банка в Москве. И комиссар спешит выдавать деньги, чтобы не прослыть противником Толстого, которого большевики считают своим.

— Во имя Льва Николаевича надо оставить имение Софье Андреевне! — И тульские большевики кланяются и подчиняются.

— Во имя Льва Толстого надо дать жителям Ясной Поляны рису, сахара, макарон, мыла и т. д. — И все дают.

Я этим всем хоть немного пользуюсь, но мне это тяжело. И я всеми силами стремлюсь вон из Ясной Поляны, где на каждом шагу я чувствую фальшь и притворство.

Сергеенко нас ненавидит классовой, завистливой ненавистью, и его отношение ко мне либо преувеличенно льстивое, либо грубо, дерзко ругательное. И то и другое мне невыносимо противно.

Жить мне тут и по другим причинам тяжело. Так как мама стала очень слабо соображать, многое путать и забывать, мне пришлось взять на себя руководство хозяйством. Я всю жизнь ненавидела большие хозяйства и имения и всегда (хотя рок меня и ставил всегда в эти ненавистные условия) сторонилась хотя бы от участия в хозяйстве. Теперь же судьба, точно на смех мне, поставила меня в такое положение, что вожжи яснополянского хозяйства незаметно и по необходимости попали в мои руки. Я решила, что доведу уборку до конца, потом кому-нибудь передам хозяйство.

Кроме того, мне хочется стать на ногу трудового человека, зарабатывающего свой хлеб.

Здесь это сделать трудно. Все привыкли к тому, что у меня открытый дом и что я даю нуждающимся, когда у меня просят. Теперь положение очень изменилось: у меня ничего нет, кроме вещей, и часто мне смешно, что мне служат и у меня просят люди, которые гораздо богаче меня: у них есть дом, земля, молодость. У меня же ни того, ни другого, ни третьего.

Вчера ездила с Алей в Тулу. Ехали парой в моем шарабанчике, Андриан Павлович на козлах. Грязь непролазная. Только выехали на шоссе — двое ребят выскочили с двух сторон. «Стой!» Мы остановились. «Что везете?» — «Ничего». — «А это что?» — «Жестянка под керосин». — «А это что?» — «Сено для лошадей». — «Больше ничего нет?» — «Ничего». Пошарили в сене. Отвернули кожаный фартук. — Пошел! — Я посмотрела в безусое лицо глуповатого белокурого парня и усмехнулась. Он отвернулся. Видно было, что ему стыдно было, и он искусственно напускал на себя нахальство.

Реквизируют теперь все без разбора, несмотря ни на какие декреты.[283] Приказано отбирать только разного рода зерна и крупы. Полтора пуда разрешено провозить. И эти мальчишки берут даже куски хлеба у нищих (у нас два раза были нищие, которые это рассказывали), мед, овощи, фрукты и пр.

Три дня тому назад уезжал от нас Н. Е. Фельтен. Его остановили и спросили пропуск. Он дал им счет от Мюр и Мерилиза. Они повертели его, вернули и пропустили.

У нас комитет бедноты состоит из трех членов: Никиты, повара Семена, Тита Ив. Первый — хороший мастер и плотник и хорошо зарабатывает. Сыновья и помогают и присылают. У него действительно мало земли, но денег достаточно. Человек он скромный, доброжелательный, милый, работящий и в работе добросовестный, но очень не чистый на руку. Дочери и сыновья зарабатывают. Две телки, две свиньи, одна лошадь.

Второй — Семен Николаевич Румянцев. Получает у нас 60 руб. жалованья, два пуда муки в месяц. Получает большой покос, разрешение пасти своих коров вместе с хозяйскими и кормится у нас. Два сына зарабатывают до 800 р. каждый в месяц. Получил от крестьян надел земли.