160 страниц из солдатского дневника - Мансур Абдулин

Если это суеверие, то были у меня и другие суеверные символы. В поведении. С убитых не брал даже часы! И я замечал: как только кто-то нарушал это мое суеверное правило, погибал сам. Закономерность какая-то действует. Ни в аллаха, ни в бога я не верю. Но и в ту ночь, когда тащил на себе в санроту Николая, укравшего мой хлеб, и он просил бросить его, я знал откуда-то совершенно точно, что если я действительно его брошу, то моя собственная вера в высшую справедливость жестоко накажет меня. А раз не бросил, то меня моя вера вознаградила - я остался живой до сих пор.

Еще заметил: кто слишком трусливо прячется, обязательно погибает. Усвоил эту примету настолько, что угадывал: "Убьет", - и редко ошибался.

Иногда трусость появлялась у тех, кто, получив ранение, полежит в госпиталях в глубоком тылу и вновь вернется на фронт. Расскажу об одном моем боевом друге, пулеметчике Николае Белозерове. Со своим "максимом" он расходовал патронов больше любого пулеметного расчета. У Белозерова было два вторых номера, которые обеспечивали его патронами. По-настоящему храбрый был вояка, ни разу не бросил огневую позицию, пока не прикажут. Однажды его легко ранило, и он был отправлен в тыл. Через некоторое время мы с ним встретились в штабе нашего полка, куда я попал на заседание полкового партбюро. Белозеров был безукоризненно чистый, пополневший, на гимнастерке орден Красном Звезды. Он был уже в офицерской форме с кубиками в петлицах - младший лейтенант.

– Мансур, здорово!

Обрадовался я встрече.

– Расскажи, как там, в госпиталях? - завистливо спрашиваю его. - Выспался небось?

Да, надо признать, завидовал я легкораненым. Что можно поспать на чистой койке, отмыться... От вшей бы избавиться!.. Например, Осекретов в нашей роте за два месяца боев получил три ранения! День-другой побудет в нашей роте и не успеет рассказать все свои любовные истории, как опять его легко царапнет. "Где Осекретов?" - спрашиваем друг у друга. "Ранило его, и он опять к своим девочкам подался..."

Белозеров мне тоже рассказал про своих девочек, хотя я в них совсем не знал тогда никакого толку. Ну а я ему про то, какие были у нас новости в его отсутствие. Мы с ним выпили по сто граммов - у него было, закусили и вышли по балке на тропу, которая вела в наш батальон. Побежали мы той тропой через поле, и вдруг взревели фашистские шестиствольные минометы.

Мины летят с коротким ревом: значит, берегись! Спрыгиваем в первый попавшийся окоп - там уже несколько наших ребят. Коля нахлобучил каску. А я, как все, без каски. Подумал: "Он теперь новоиспеченный командир пульроты и, видимо, хочет личным примером заставить своих пулеметчиков носить каски, от которых нет никакого толку". Но смотрю - он глаза прячет. "Э-э, трусит Коля, догадываюсь я. - Он не такой был раньше".

Взрывы пропечатали рядом, брызгая горячими и визгливыми осколками. Мы выскочили для броска вперед. Я побежал в следующий окопчик вместе со всеми, а Коля вдруг вернулся и спрыгнул обратно. (Это единственный человек, фамилию которого я здесь изменил.)

Оглушительные взрывы с треском опять проследовали один за другим. И один из этих взрывов был "глухим". Я снова выскакиваю, чтоб бежать дальше, и кричу: "Коля, пошли!" Да что же это он?! Сидит в окопе?.. Нет, что-то не так. Бегу туда, где он остался... Каска пробита осколками мины, выбрызнул серо-красный мозг, лицо у Коли черное, руки изуродованы... Мина ударилась о заднюю стенку его окопчика.

Все, что принадлежало Белозерову - орден Красной Звезды, документы, новенький пистолет ТТ, - я передал комиссару батальона.

Суворов мне говорит:

– Ты, наверно, в рубашке родился, Мансур? Уж сколько раз ты чудом от смерти уходил.

Я слушаю его и щупаю свой талисман - тут он...

Мой друг Суворов две последние недели как-то по-особенному мрачен.

Спрашиваю:

– Куда делся наш юморист Суворов?

Молчит. Ответит мне "да" или "нет", и все. Однажды вынул все свои документы, разложил их и прочитал вслух, чтоб слышал я. У него есть дочурка, жена, мать. Адрес зачитывает домашний. Потом собрал, завернул все в тряпицу и положил в карман гимнастерки:

– Все отправишь моим в Кучкарь.

У меня внутри перевернулось и заныло. Суворов ли это? Не узнаю своего друга.

– Чую я, Мансур, скоро конец мне.

Я, как ни стараюсь его взбодрить, но вижу, что он от меня уходит "в себя" и совершенно замкнулся... Он стал равнодушен ко всему.

Может, потерял чего?! Но боюсь спросить. Потому что, если у Суворова есть талисман, я не должен про это знать.

Десятого января 1943 года, когда стих бой за хутор Дмитриевка и уже наступала тишина, Суворов Павел Георгиевич был убит разрывной пулей в голову. Одинокая шальная пуля издалека прилетела, издавая протяжный звук. После этого с фашистской стороны никто не стрелял.

Я плакал, как плачут женщины у гроба любимого человека. Ревел, как ревут от великой несправедливой обиды малые дети.

...Однажды он мне рассказал, за что был награжден орденом Красной Звезды. В первые дни войны его полк отходил от города Бреста на восток. На одной станции стоял в тупике крытый вагой со взрывчатым материалом, шедший по особой накладной на нужды горнорудной промышленности. Один железнодорожник сообщил об этом командиру полка. Саперов не было в полку. Суворов отрекомендовался горным техником и взялся посмотреть груз. Да, в мешках оказался аммонит, а в металлическом ящике-сейфе капсюли-детонаторы. Отдельно были сложены бикфордов шнур, электромагистральные провода, нашлись и электропалильные машинки. Поселок имел три приличных здания - школу, больницу и гостиницу, которые решили заминировать. Времени было в обрез, но Суворов успел. Провода ему хватило и для дублирования взрывной сети. Эвакуировав население, полк оставил этот населенный пункт, и, когда гитлеровцы ворвались в поселок и расположились в зданиях, мощные взрывы потрясли землю...

Похоронили мы Суворова у хутора Дмитриевка. Присутствовали на похоронах все офицеры батальона. Павел Георгиевич был общим наставником минометной роты, а наш с ним миномет был основным в роте, и расчет наш назывался "суворовским"...

Мы с Фуатом осиротели, и я думал, что сроду не воспряну духом. Пока Суворов был жив, я всячески старался своим поведением радовать его. Как будто я жил и действовал только ради того, чтобы получить от Суворова одобрение... Спасибо всем моим боевым друзьям. Они заботились обо мне и проявляли чувство дружбы как могли.

Писали мы письма родным Суворова в Кучкарь на Урале. Но какие утешительные слова ни пиши, а слов "погиб смертью храбрых" не заменишь никакими другими словами...

Еще девятого января пронеслась по окопам весть, что на нашем участке боевых действий командование предложило фашистам сдаться, чтобы предотвратить бессмысленное кровопролитие. Но фашисты отклонили ультиматум, который гарантировал им жизнь, и на другой день мы штурмом брали Дмитриевку. Если бы фашисты ультиматум приняли, если бы не было боя за Дмитриевку, мой дорогой друг и командир Суворов Павел Георгиевич мог бы остаться в живых. Я должен отомстить! Я должен крепко отомстить за Суворова!..

И вот с боем мы врываемся в местечко Питомник. Сколько жив буду, не забыть мне то аэродромное поле в Питомнике. Фашисты свезли сюда своих раненых, но эвакуировать их в Германию не успели. Раненые немцы погибали, замерзая на запорошенном снегом бетоне. Тысячи людей, замерзающих заживо... Некоторые ползли по аэродромному полю, опираясь на руки, с которых уже отвалились пальцы...

Смотрит на меня тускнеющими глазами немец, у которого носа практически нет и лицо отморожено, который не может двигать челюстью, худой и обросший, у которого еще не смерзся мозг и еще еле-еле бьется сердце... Вынести не могу, как мучается человек, взглядом вымаливая пулю, но добить его не поднимается рука... Другой свалился сам и уйдет в спасительное небытие через десять-пятнадцать минут... Спасти их невозможно: это уже необратимый процесс умирания, все конечности отморожены...

И стыдно мне этих мыслей, стыдно непрошеной жалости. Как бы кто из ребят наших не заметил: ведь у меня погиб друг, и я должен мстить!.. И вдруг вижу: один наш солдат так же испуганно, как я, смотрит в глаза немцу, который стоит на четвереньках. Оба смотрят то в глаза друг другу, то на пистолет, который в руках у солдата. Немец даже кивнуть не может, закоченел. Глазами моргнул: "Да..." Солдат выстрелил ему в висок... Человек уже мертвый, а не падает смерзся. Стоит как "козлина", как "скамейка", из пробитой головы не идет кровь... Мы скорей уходили оттуда, чтобы не смотреть на мучения тысяч умирающих немцев...

Фашизм тем и преступен, что не только допускает, но заранее предусматривает такие методы утверждения своей идеологии. Фашизм не разжалобишь человеческим страданием. Сколько людей было истреблено фашизмом без всякой на то военной необходимости, а лишь по признаку национальности. Истреблено аккуратно, без эмоций, с загодя подготовленными газовыми камерами, печами для сжигания трупов, приемниками для "отходов"... Страшная идеология. Не хочу сказать - варварская, потому что "фашизм" в моем восприятии звучит страшнее, чем "варварство".