Две горсти песку - Антони Смит

Да, наверное, именно тогда я начал мечтать о тишине, о плавном парении в чистом, прозрачном воздухе, о путешествии, где главное не "куда", а "над чем". Логически воздушный шар - следующая ступень после мотоцикла. У него есть все то, чего лишен мотоцикл. Он сам решает, куда вас нести. Сам сохраняет вертикальное положение, не требуя от вас ежесекундного внимания. И не развивает у водителя близорукости, заставляя непрерывно всматриваться в сужающуюся ленту дороги. Вместо этого вам виден весь мир, очерченный окружностью горизонта. Никакого сомнения: идея родилась после особенно чувствительного удара о шершавое седло. С тех пор она неуклонно зрела. И теперь наконец ей пришла пора осуществиться. Перелет с Занзибара был всего лишь предисловием. Настоящие полеты над необозримой равниной и тысячными стадами впереди. И начнем мы с Маньяры.

На семьдесят седьмом километре мы опять свернули с асфальта на глину. Прямо перед нами высилась могучая стена Рифт-Валли, а дальше Нгоронгоро и Кратерное нагорье. Этот район славится обилием дичи и сказочной природой. Несомненно, она будет выглядеть еще более сказочной со свободно парящего шара.

БУРЯ

Для того, кто совсем недавно выехал из Лондона, жизнь в экспедиционном лагере означает немалую перемену. В первую ночь, да и еще много ночей мне было как-то трудно освоиться с мыслью, что всего лишь несколько колышков и растяжек разделяют нас и животных, коим взбредет на ум инспектировать наш лагерь. Да, в первый вечер, отойдя в сторонку и глядя на почти безупречный Южный Крест, я почувствовал себя в высшей степени съедобным. Где-то неподалеку своим басовитым хохотом сотрясали ночной воздух бегемоты. Конечно, они травоядные, но уж больно крупные. Время от времени сквозь этот хохот прорывалось ворчание леопардов: "керр-крр, керр-крр", точно кто-то работал пилой. И разумеется, тут были львы. Лев-самец не рычит, во всяком случае я не так представляю себе рычание. Он протяжно рявкает, снова и снова. Это арпеджио постепенно нарастает в силе, потом медленно затихает. Могучая песня ее слышна на много километров. Кажется, источник звука находится где-то близко, совсем близко. А когда это в самом деле так (нам однажды посчастливилось слышать голос льва на расстоянии каких-нибудь пяти метров), сила звука просто жуткая. Наш магнитофон не смог его записать, он дрожал от мощных звуковых волн.

На того, кто попал сюда прямиком из лондонских джунглей, африканские дни и ночи навевают трепет. Мы разбили лагерь на опушке красивого леса, рядом с высокими, стройными акациями, желтыми, со светло-зеленой корой. От палаток открывался вид на просторные равнины на дне Рифт-Валли. По утрам мимо лагеря шествовали элегантные, надменные жирафы, а по вечерам они шествовали в обратном направлении; днем жирафы ищут спасения от мух цеце, которые предпочитают по возможности не покидать тени. По утрам, примерно через час после восхода, над лагерем пролетали пеликаны и фламинго. На земле эти птицы не блещут красотой: у пеликана болтаются складки на шее, а фламинго, этот ком перьев с тонкими ногами, напоминает паука. Но воздух их преображает. Тысячи изумительных созданий проносились над нами правильным строем, клин за клином. Если они летели высоко, нам удавалось подольше полюбоваться ими. Если летели низко и вдруг являлись из-за крон, нас будто захлестывал могучий поток звуков. В Восточной Африке миллионы фламинго и пеликанов, но их точка зрения на то, какое озеро лучше, постоянно меняется. И вот уже вся колония в пути - незабываемое зрелище для человека, который в эту минуту бреется около палатки или просто бьет баклуши.

Впрочем, дел-то у нас хватало. И до чего приятно было их делать среди такой удивительной природы! Если вы проснулись утром от взгляда наведавшейся в лагерь обезьяны, в этот день никакая работа не покажется вам нудной. Мы начали с благоустройства. Кто-то сказал, что в походном лагере любой дурак может скверно устроиться. Нам не хотелось, чтобы это распространялось на нас. Поэтому мы наладили водоснабжение, соорудили подобие душа, заготовили побольше дров, поставили уборную, из которой открывался чудесный вид, и вообще постарались устроиться поуютнее.

А затем прибыла первая партия водородных баллонов, их надо было сгрузить. И хотя каждый баллон весил полтораста килограммов, перетаскивать их было легче, чем снимать с баллонов предохранительные колпаки. Колпак представляет собой железный стакан, навинченный поверх вентиля, чтобы предохранить его от толчков и ударов во время перевозки. Колпак железный, а резьба на баллоне латунная. Тут железо не годится, потому что резьбу нельзя смазывать, иначе при утечке водорода может произойти взрыв. Углеводороды смазочного вещества образуют с водородом опасные соединения, и запрет против машинного масла строго соблюдается.

Теоретически благодаря сочетанию железной резьбы с латунной колпаки не могут приржаветь, тем более что их закручивают не слишком туго. На деле, попав после долгого хранения под дождем и многонедельного морского путешествия в жаркий тропический климат, они оказались словно приваренными. Мы основательно помучились с ними на Занзибаре. А в сердце Африки, где с инструментом было похуже, каждый колпак требовал от нас персонального внимания. Если верить справочникам (всегда полезно знать, как должно быть по правилам), чтобы управиться с колпаками, достаточно обыкновенного гаечного ключа. Нам же пришлось прибегнуть к двум разводным ключам с рукояткой немногим меньше двух метров. Одним ключом мы захватывали баллон, другим - колпак. Получался изрядный рычаг, но и этого было мало. Приходилось сильно стучать молотом по концу рукоятки только так удавалось повернуть колпаки.

Так как водород образует вместе с воздухом взрывчатую смесь, есть правило, гласящее, что легкие удары по ключу в тех якобы редких случаях, когда резьба чуть заедает, должны производиться кожаным молотком. Такие молотки из твердой прессованной кожи не дают искр. Сначала мы работали по правилам: легонько постучим, наложим ключ и... колпак ни с места. С таким же успехом можно было заколачивать гвозди хлопушкой для мух.

Бить кувалдой по длинной рукоятке было столь вопиющим нарушением инструкции, и столько при этом летело искр, что мы работали в яростном темпе, полагая, что везение не может длиться вечно. Не один час упорного труда ушел на то, чтобы снять все колпаки. И когда работа была закончена, мы сели, обливаясь потом, на груду баллонов и поблагодарили провидение за то, что они не взорвались.

Еще одна задача - починка шара. Оболочка благополучно перенесла перелет с Занзибара, но надо было пришить на место полотнище разрывного приспособления. Тот самый лоскут, который отрывают, чтобы поскорее выпустить водород из оболочки. Во время полета, конечно, этого не делают, но при посадке в сильный ветер не менее губительным было бы промедление с выпуском газа. Чтобы наполненная газом оболочка не волочилась над землей с риском нарваться на какое-нибудь коварное препятствие, нужно вовремя выпустить газ. Важно не упустить минуту, когда водород из необходимого превращается в смертельно опасный. Так же поступает парашютист, когда торопится погасить парашют или сбрасывает стропы.

Оторвав полотнище, его потом необходимо вернуть на место. Это около девяти метров шва. Причем шов должен не только скреплять полотнище с оболочкой, но и предотвращать утечку газа, поэтому его предварительно проклеивают. Швы, сделанные обыкновенной ниткой, обеспечивают хоть какое-то соединение, даже если клей почему-либо откажется держать, что иногда случается. (Вероятно, нет такого несчастного случая, который не происходил бы в воздухоплавании. Каждый случай тщательно описан, и нынешняя процедура подготовки к полету сводится к последовательному принятию мер предосторожности.) Но ни клей, ни нитки не устоят против рывка, если воздухоплаватель крепко возьмется за веревку разрывного приспособления и дернет как следует.

В эти первые дни в Маньяре мы во многом зависели от близлежащей деревушки Мтувумбу, что означает "Москитная река". Это была довольно убогая деревушка, своего рода гибрид главной улицы из раннего ковбойского фильма и заброшенного лесного селения. По рассказам, в Мтувумбу живут представители семи десятков африканских племен, которые искали здесь спасения от бушевавших в прошлом войн.

Пока мои товарищи делали покупки в одной индийской лавке, я заглянул в другую. Ее владелец каким-то образом всегда ухитрялся ходить с недельной щетиной. Но это ничто перед другим достижением того же лавочника - рубашка и брюки на нем обрели бессмертие.

- Хорошо здесь жить? - спросил я его.

- Плохо,- ответил он.- Уж я-то знаю, пятьдесят лет здесь живу.

- Чем же плохо?

- Во-первых, народ очень ленивый. Все до единого. Им бы только выпивать и заниматься любовью. Я не против того и другого, но только в виде хобби, а не основного занятия.