Карпатская рапсодия - Бела Иллеш

Как-то после урока я заговорил с раввином:

— Господин раввин, я хочу посоветоваться с вами по одному вопросу совести.

— Иди к черту! — ответил он.

Вопрос совести, по которому я хотел с ним советоваться, заключался в том, не является ли с моей стороны грехом, что я, сын вербовщика независимцев и внук сотни мудрых раввинов, люблю русина Миколу больше, чем моего двоюродного брата Кароя. Но так как раввин не захотел выслушать меня, вопрос этот остался неразрешенным и я продолжал горячо любить Миколу, который вместе с няней Марусей после смерти Петрушевича переехал к нам в дом.

Я гулял взад и вперед по нашему саду, держа в руках учебник закона божьего. Учебником закона божьего в сойвинской школе служил Ветхий завет. На одной стороне книги был напечатан оригинальный еврейский текст, на другой — венгерский перевод. С венгерским переводом я быстро сладил, но еврейский текст мне никак не давался.

«Вначале бог сотворил небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и дух божий витал над поверхностью вод. И сказал господь: „Да будет свет!“ И стал свет».

Если прочтешь это по-венгерски, все понятно и ты сразу знаешь все, что ты о данном предмете знать должен. Но если прочтешь еврейский текст…

Вместо изучения еврейского текста я играл с Ниной-петухом, имевшим бурное прошлое и неестественные наклонности.

Спустя несколько дней после моего приезда в Сойву тетя Эльза посадила большую пеструю курицу на дюжину утиных яиц. Тетя Эльза объяснила мне, что приходится сажать курицу на утиные яйца потому, что утка не высиживает своих яиц. Карой, и раньше часто видевший кур, высиживающих чужие яйца, говорил мне:

— Подожди! Ты увидишь, как будет горевать курица, когда утята пойдут в воду!

— Почему будет горевать? — спросил я.

— Вас что, ничему не учили в берегсасской школе?

— Она будет горевать потому, что утята плавают, а курица плавать не умеет.

— А зачем же ей горевать? — продолжал недоумевать я. — Странно. Если она хорошая мать, то должна радоваться, что ее дети умеют больше, чем она.

В кучу утиных яиц, предназначенных для высиживания, тетя Эльза по ошибке подложила и одно куриное яйцо. Оно было немного больше обычного куриного яйца, и поэтому она приняла его за маленькое утиное. Утята выходят из яиц на двадцать восьмой день, а цыплята — на двадцать первый. Поэтому понятно, что из одного яйца, согретого пестрой курицей, птенчик вылупился раньше, в то время как другие яйца еще скрывали за скорлупой солнечный свет от своих жильцов. Увидев новорожденного, курица исследовала доверенные ее попечению яйца и задумалась над вопросом, вылупился ли этот потомок раньше времени или же другие опаздывают. «Закон определяется большинством, — решила курица, — этот урод нарушил закон». И пеструшка возмущенно ударила в бок пушистого желтенького цыпленка. А испуганный новорожденный пустился наутек от кровожадной матери. Вряд ли ему удалось бы спастись, не будь я случайно во дворе. Я не понял, почему курица так сердится, но на всякий случай поднял цыпленка с земли соломенной шляпой.

Малыш, которого я назвал Ниной, нашел приют в кухне, в квашне с ватной подстилкой. Выходить во двор ему одному не разрешалось, так как не только его мать, но и все обитатели птичьего двора жаждали его крови. Я сам водил его ежедневно на часок-другой гулять. Когда он был еще совсем маленьким, я держал его в руке, потом он садился ко мне на плечо и в такой позе наслаждался свежим воздухом. Пестрая курица к тому времени уже выполняла обязанности матери по отношению к целой ораве маленьких утят. Если я с Ниной на плечах подходил к ней близко, она начинала, как мне казалось, угрожающе смотреть на меня.

— Вот эта злая дохлятина — твоя мать! — говорил я в таких случаях Нине.

Противоестественные наклонности Нины заключались в том, что он боялся обитателей птичьего двора и безмерно доверял людям. Когда выяснилось, что у Нины растет петушиный хвост и петушиный гребешок, Карой хотел переименовать его, но я не согласился. По моему мнению, Нина и так уже слишком много пережил.

Итак, вместо того чтобы изучать еврейский текст Библии, я играл с Ниной. Кроме меня и Луэгера, во дворе не было никого.

У Луэгера была ревнивая натура. Ему не нравилось, что я играю с Ниной.

«И-а! И-а!» — орал он, чтобы обратить на себя мое внимание. Когда он увидал, что это не приводит к желаемому результату, он подошел ко мне, как обычно делает корова, когда хочет боднуть. Луэгер думал, что этим он испугает меня, и, чтобы успокоить, лизнул мое лицо. Потом он обнюхал скучающую у меня под мышкой Библию. Это навело меня на мысль.

Нину я бросил сквозь открытое окно в кухню и увел Луэгера в угол двора, по ту сторону коровника. Там я долго гладил и обнимал его, а когда мы стали очень большими друзьями, подсунул ему Библию:

— Ешь, Луэгер, кушай!

Луэгер подозрительно смотрел на меня. Вероятнее всего, он думал о том, что я обманываю его и что, когда он захочет начать есть аппетитную книгу, я ударю его по морде. Я спокойно смотрел ему в глаза и продолжал упрашивать:

— Кушай, милый Луэгер! Очень прошу тебя, сделай мне одолжение.

Луэгер наконец уступил моей просьбе.

От книги в твердом переплете ничего не осталось, кроме половины обложки. Эти остатки я бросил во двор нашего соседа — аптекаря.

Вечером, после ужина, дядя Филипп обычно спрашивал нас:

— Дети, выучили уроки?

— Выучили, — ответил Карой.

— А ты, Геза?

— Я все выучил, кроме закона божьего.

— А почему ты не выучил закона божьего?

— Потому что Луэгер съел мою Библию.

— Что? Луэгер съел твою Библию? — удивился дядя Филипп.

— Да. Я играл с Ниной, а он вытащил у меня из-под мышки Библию.

К рождеству, когда мы получили табель, среди всех отличных отметок оказалось одно «хорошо» по закону божьему со следующим примечанием: «В изучении древнееврейского языка ученик никаких успехов не проявил».

Если бы я получил по закону божьему отлично, я, наверное, научился бы по-древнееврейски. Но за то, что Френкель испортил мне отметки, чтобы отомстить ему, я постарался забыть даже то немногое, что знал.

И не только древнееврейскому я не научился. На живом еврейском жаргоне я тоже не умел говорить. Если мне приходилось иметь дело с такими еврейскими мальчиками, которые совершенно не понимали по-венгерски, Микола служил мне переводчиком. Он хорошо говорил по-еврейски. Если он спрашивал, почему я не научусь, ведь это такой легкий язык, я без колебания отвечал:

— Потому что я хороший венгерский патриот!

«Каша — не еда, словак — не человек»

Что каша не еда, а словак не человек, эти два утверждения, вернее отрицания, я всегда слышал в детстве как одну поговорку, хотя и то и другое имеет свою совершенно самостоятельную историю и объяснение. Почему каша не еда, признаться, я забыл. Зато я хорошо помню, почему словак не человек.

Учитель Аради разъяснял нам это следующим образом:

— В те времена, когда приверженцы Ференца Ракоци боролись с наймитами немецкого императора, однажды по шоссейной дороге шел словак. Шел, шел и вдруг перед ним появились три всадника.

— Кто ты такой? Откуда и куда? — спросили всадники словака.

Словак точно и правдиво ответил на все три вопроса.

— Куруц ты или лабанц? [12] — спросил один из солдат.

— Куруц, — ответил словак после короткого размышления.

Солдаты основательно отколотили словака, так как они были наймитами императора.

Словак пошел дальше, потирая свой избитый зад.

Вдруг его опять остановили три солдата.

— Кто ты такой? Откуда и куда?

Словак снова ответил точно и правдиво.

— Лабанц или куруц?

— Лабанц! — ответил без колебания словак.

Солдаты излупили словака, так как они были сторонниками Ракоци. Потирая болевший зад, словак пошел дальше, пока солдаты в третий раз не загородили ему дорогу.

Эти начали допрос с конца.

— Лабанц или куруц?

— Ни то, ни другое, — ответил словак.

— Ни то, ни другое? — удивились солдаты. — Этого быть не может. Каждый человек либо куруц, либо лабанц.

— То человек, — сказал словак, — а я словак, словак же не человек.

Когда Аради кончил свой рассказ, венгерские мальчики громко засмеялись. А когда по его приказу Микола рассказал то же самое по-русински, а Фельдман по-еврейски, засмеялся весь класс, за исключением Ярослава Говрика. Говрик, который попал к нам в Сойву из деревни Хутка, расположенной около Кашши, был словаком и только теперь начал учиться по-венгерски. Вместо того чтобы засмеяться, Говрик поднял в воздух два пальца правой руки, показывая тем самым, что просит разрешения говорить.

— Что тебе нужно, Говрик? — спросил Аради.