Пациент скорее жив - Ирина Градова

К счастью, Марина разбрасывала ключи где попало. Чаще всего они просто лежали на столе в ее кабинете, обычно незапертом, когда она находилась в больнице. Поэтому мне не составило труда в один из дней умыкнуть всю связку на некоторое время, договорившись предварительно с Викой, которая за двадцать минут сделала мне необходимые копии, и ключи старшей благополучно вернулись на свое место.

Едва усевшись в кресло и включив компьютер и настольную лампу, я выяснила, что Марина, несмотря на явное пристрастие к выпивке и обиду на весь белый свет, является человеком аккуратным. Информация содержалась в папках, выведенных на «рабочий стол» в виде иконок, так что мне не пришлось долго разыскивать необходимые записи. Я просмотрела календари за два предыдущих месяца и ничего подозрительного не нашла, но, перейдя к календарю за апрель, едва не подскочила от радости, заметив в списке поступивших в отделение пациентов две знакомые фамилии – Тихомирова и Стариков. Инициалы соответствовали пропавшим пенсионерам, и я стала читать скудную информацию.

Судя по записям, Стариков лежал в неврологии с гипертоническим кризом, а Тихомирова, являясь постоянным «клиентом» больницы, проходила плановую госпитализацию. В записях Марины значилось, что Илья Петрович Стариков поступил двенадцатого апреля, аккурат в День космонавтики, а Елена Андреевна Тихомирова – двумя неделями позже. Однако я так и не смогла понять, выписались пациенты или нет – в графе «выписка» было пусто. Правда, Тихомирова и Стариков оказались отнюдь не единственными, у кого отсутствовали сведения о выписке.

Я откинулась на спинку сиденья и задумалась. В данный момент этих двух людей в отделении нет. Да и не может быть, учитывая срок давности. Так куда же они делись и почему Марина не потрудилась внести в календарь информацию о них? Конечно, могло быть и так: бумажная документация оформляется первой, и только потом сведения заносятся в компьютер. Возможно, Марина не успела или просто забыла? Следовательно, требуется найти бумажные журналы: в них определенно должно быть указано, что же все-таки произошло с Тихомировой и Стариковым.

Поднявшись, я принялась обшаривать стол, заваленный пластиковыми и картонными папками. Ничего не обнаружив, склонилась над ящиками стола. Два из них, к моему неудовольствию, были заперты, а в открытых не нашлось никаких важных документов. Но буквально через пару минут я едва не забыла о цели своего визита: за дверью раздались осторожные шаги. Я замерла в идиотской попытке изобразить предмет интерьера на случай, если человеку в коридоре вдруг вздумается войти. Понимая, что свет из Марининого кабинета совершенно явно просачивается наружу, я сообразила – рано или поздно меня обнаружат! Молясь о том, чтобы этим человеком оказался всего лишь блуждающий пациент, мучающийся от бессонницы, я на цыпочках подкралась к двери. Мне показалось, что за ней слышно чье-то тяжелое, но с трудом сдерживаемое дыхание. Кого же, черт подери, принесло сюда в такой час – в половине первого?

Неожиданно шаги стали быстро, почти бегом, удаляться в сторону лифтов. Сосчитав до пяти, я осторожно выглянула в коридор: никого нет. Однако кто-то был здесь всего минуту назад, стоял, как и я, не шевелясь, с наружной стороны двери и явно знал, что внутри находится человек.

Кровь гулко стучала у меня в висках, пока я дрожащими руками запирала кабинет старшей медсестры и на негнущихся ногах шла к стойке дежурной. Правда, примерно через четверть часа, немного придя в себя и снова обретя способность рассуждать более или менее здраво, я подумала, что все не так уж и плохо. Во-первых, мне удалось узнать, что два человека из списка Лицкявичуса и в самом деле являлись какое-то время назад пациентами Светлогорской больницы. Я даже «добыла» даты их госпитализации. Человек, который едва не обнаружил меня в чужом кабинете, не мог быть точно уверен, кто именно там находится. Это могла оказаться и сама Марина. Кому, собственно, известно, что ее нет сегодня в отделении? Только мне и ординатору, а тот сейчас находится в приемном покое. Если бы он неожиданно поднялся наверх и увидел свет в кабинете Марины, то, несомненно, не стал бы сексуально дышать под дверью, а просто открыл бы ее. То, что неизвестный не попытался войти и выяснить, кто находится в кабинете, а просто стоял за дверью и молчал, могло означать лишь одно: он сам боялся быть обнаруженным!

Внезапно приглушенное, какое-то мертвенное сияние ламп, освещающих коридор, показалось мне зловещим. Всего минуту назад я думала, что нахожусь в полной безопасности – вокруг люди, в конце концов, внизу охрана, в соседнем отделении кардиологии тоже есть дежурная медсестра: требуется всего лишь пройти по коридору, пересечь лифтовую площадку, и я окажусь там. Тем не менее ощущение безопасности испарилось. Только теперь я в полной мере осознала, как сильно рисковала, забираясь к Марине. Если в больнице и впрямь творятся какие-то не богоугодные дела, то слишком любопытную медсестру вполне могут посчитать опасной. Мало ли зачем она рыщет по отделению темной ночью, да еще и залезает в чужие кабинеты?

Сутки отдыха я решила посвятить тому, чтобы прибраться в квартире, которую на месяц мне передали в безвозмездное пользование. В первый день я, правда, уже пробовала разгадать, кто именно оказался столь щедрым, но смогла с некоторой долей определенности лишь установить, что жилплощадь принадлежит мужчине.

Выпив с утра кофе, я принялась методично обшаривать шкафы, начав с прихожей. И через полчаса напряженной работы издала победный клич: у меня в руках оказался увесистый фотоальбом в кожаном переплете.

Я удобно устроилась на диване и открыла первую страницу. С большого снимка, двадцать на тридцать, на меня смотрели человек сорок мужчин и женщин в военной форме. Внимательно вглядываясь в лица, я обнаружила, что видела некоторых из них на праздновании пятидесятилетия Лицкявичуса. Внизу имелась надпись: Беслан, 2000. Дальше шли похожие фотографии, но уже с меньшим количеством персонажей. Среди них я несколько раз наткнулась на фото Никиты – того самого парня, который произнес не вполне понятный мне тост в честь главы ОМР и так здорово играл на гитаре. Кроме того, я увидела мужчину с бородой, который, один из немногих присутствовавших на празднике, позволял себе панибратски разговаривать с юбиляром. Под всеми снимками стояли аккуратные подписи, словно для человека, которому принадлежал альбом, было чрезвычайно важно запомнить все детали.

Вдруг откуда-то из середины на ковер выпала небольшая фотография. Я подняла ее. На ней была запечатлена женщина лет тридцати пяти – сорока, красивая шатенка с серыми глазами. Казалось, фотограф застал ее в тот момент, когда она вовсе не собиралась позировать, а была полностью поглощена собственными мыслями. Ни на самой фотографии, ни на обороте я не нашла ничего, способного объяснить, кто такая эта женщина и как ее снимок попал в альбом, практически полностью посвященный войне. Я лихорадочно начала листать страницы с самого начала, думая, что могла пропустить эту женщину, а она, возможно, находилась среди тех, что находились в группе. С другой стороны, я точно знала, что, раз увидев это лицо, уже не забыла бы его.

Но, как и в случае с моей первой попыткой что-то выяснить о пропавших пенсионерах, я потерпела полное фиаско: вопросов скопилось гораздо больше, чем обнаруживалось ответов. И еще, не знаю почему, меня очень взволновало присутствие фото красивой незнакомки в доме человека, личность которого я так и не установила. Почему? Потому что в глубине души думала, будто квартира принадлежит Лицкявичусу, о котором не знала практически ничего? Единственной информацией, которую мне совершенно случайно удалось из него выудить, стало то, что когда-то он сильно пил и это едва не стоило ему медицинской карьеры. Что я знаю о его семье? Да ничего! Если бы она у него была, то наверняка ее члены присутствовали бы на юбилее, однако я не увидела там никого, кроме бывших сослуживцев Лицкявичуса.

Поняв, что мне, скорее всего, не удастся больше ничего узнать о владельце квартиры, я положила альбом туда, откуда его достала. В конце концов, зачем мне знать что-то сверх того, что сообщил Лицкявичус? Мое дело разобраться со Светлогорской больницей, а все остальное – попытки дилетанта вести собственное расследование.

Нужно использовать свободный день, чтобы забить холодильник: на первое время меня, конечно, обеспечили, но запасы провизии подходили к концу. Самое главное – заканчивался кофе, а я имею обыкновение поглощать его в огромных количествах. Шилов всегда ругает меня за это и безуспешно пытается приучить к зеленому чаю. Но я ничего не могу с собой поделать: понимаю, что Олег совершенно прав и как врач, и как человек, живущий в информационной среде, а все равно предпочитаю черный чай и крепкий черный кофе, которые специалисты-диетологи уже давно официально объявили ядами.