Книга Вина - Роман Светлов

В конце декабря наступала очередь «Галои» – торжества, посвященного плодовым садам и виноградникам. Главными фигурами на этом празднике являлись Деметра, Персефон и Дионис, чьи культы совмещались в знаменитых Элевсинских мистериях, столь почитаемых афинянами. Галои праздновали женщины, которые рыхлили почву вокруг виноградных лоз и, судя по всему, пробовали молодое, еще не добродившее вино.

Спустя примерно месяц после этого празднества наступала очередь празднества Ленеи, во время которого сельские и городские жители возглашали дифирамбы в честь Диониса. Античные источники сообщают нам о своеобразных процессиях хмельных афинских граждан, ехавших на сельских повозках.

В феврале раннее вино, заложенное в пифосы под конец сентября, было уже готово. В его честь справлялись Анфестерии (Антестерии), «праздник цветов». В первый день происходило освящение вина: жрица благословляла принесенные в святилище Диониса кувшины с «первинами» божественного напитка из заготовленного в подвалах. Этот день афиняне называли «Пифогия» – «откупоривание пифосов».

Второй день назывался хоэи, по имени кувшинчиков, из которых древние эллины совершали возлияние в честь умерших. Таким образом, он продолжал чествование молодого вина, будучи еще и днем поминовения умерших.

Смешанное под присмотром жрецов вино пили все, даже дети – начиная с четырех лет. В школах объявлялся выходной, и ученикам дарились маленькие раскрашенные кувшинчики, наполненные слабым вином.

Одновременно празднующие воспроизводили особо чтимый и хорошо известный в древнем Средиземноморье символический «священный брак» между прибывшим в Афины на мистическом корабле Дионисом («фигуру» бога везли на повозке, изображающей корабль) и верховной афинской жрицей – женой «царя-правителя», как называли в Афинах чиновника, отвечавшего за дела культа.

Уже вечером второго дня настроение людей резко менялось. Наступало время памяти об усопших; недаром ни в этот день, ни на третий ничего нового не начали. Завершались хоэи кличем: «Изыдите, Керы (демоны смерти), нет больше Анфестерий!»

Параллельно с Анфестериями или несколько предваряя их в деревнях вокруг Афин греки справляли праздник под названием Эора (греческое «качели»). Он был посвящен мифу об Икарии и Эригоне. На деревьях подвешивались куклы, изображающие женские фигурки, и дети с веселыми песнями раскачивали их. Между храмовыми колоннами крепились настоящие качели, а также созданные из цветов изображения фаллоса, возможно символизирующие Диониса. На качелях сидели девушки, которых раскачивали деревенские парни.

Праздник был веселый, совершенно забывалось, что фигурки на дереве и девушки на качелях символизируют несчастную Эригону и аттических дев, совершивших некогда коллективное самоубийство. Юноши соревновались также в корриде на мехах с вином. Это соревнование символизировало состояние пастухов, по невежеству погубивших Икария.

На рубеже февраля-марта происходили Великие Дионисии, учрежденные еще афинским тираном Писистратом, длившиеся пять дней.

Сначала Дионису приносили в жертву козла, после чего с помпой выносили священное изображение Вакха из городского храма за город, в рощу Академа. По наступлении вечера статую возвращали назад – на этот раз в театр, который становился центром следующих дней празднества.

На сцене театра разыгрывались трагедии, сатировы драмы, позже – комедии. Афинские театральные фестивали были самыми знаменитыми в Элладе, но не единственными. Каждый из греческих городов считал своим долгом иметь театр, чью орхестру украшал обязательный алтарь, посвященный Дионису. Не только в Афинах – во всей Элладе с V в. до н. э. театр превратился в главную эстетическую страсть, с которой могли сравниться лишь более поздние римские цирковые представления. Театр стал центром не только художественной жизни греков. Для трагиков и комедиографов он был политическим и религиозным рупором, и порой воодушевленная театральным представлением толпа направляла политику своего государства самым причудливым образом[35].

Во время Дионисий продолжались шествия с фаллосом – символическим изображением бога, а также винопитие, поводом к которому могла стать победа какого-либо из участников театрального конкурса. Подобный триумф драматурга Агафона послужил поводом для знаменитой встречи, изображенной Платоном в диалоге «Пир»…

Философ и вино

На первых страницах платоновского диалога «Пир» есть примечательные рассуждения его участников: Павсания и Эриксимаха о том, следует ли им сегодня пить или нет: «Хорошо бы нам, друзья, – сказал Павсаний, – не напиваться допьяна. Я, откровенно говоря, чувствую себя после вчерашней попойки довольно скверно, и мне нужна некоторая передышка, как, впрочем, по-моему, и большинству из вас: вы ведь тоже вчера в этом участвовали; подумайте же, как бы нам пить поумереннее…

– Ну, так нам, кажется, повезло: мне, Аристодему, Федру и остальным, – сказал Эриксимах, – если вы, такие мастера пить, сегодня отказываетесь, – мы-то всегда пьем по капле. Сократ не в счет, он способен пить и не пить, так что, как бы мы ни поступили, он будет доволен…»

Сократ, способный пить и не пить, оставаясь при этом философом, – идеал мудреца, который настолько владеет собой, что способен сохранять ясность ума даже в процессе безудержного возлияния. Античные философы были убеждены, что состояние собранности и благоразумия, которое они способны достичь путем разумения и духовных упражнений, означает полную власть над собой, в том числе и над своей реакцией на хмель. Платон верил, что Сократ именно такой человек, отдающий себе отчет во всех своих словах и поступках. На него не действовало ни опьянение, ни софистические ухищрения собеседников, ни угрозы власть имущих, ни эротические испытания, которые устраивали некоторые из учеников.

От Платона сложно было бы ожидать апологии винопития. Даже в процитированном «Пире» его участники приобщаются не к вину, а к Эросу, именно Любовь делая предметом своих рассуждений. Однако в «Законах» основатель Академии неожиданно обращается к теме вина.

«Законы» – одно из самых недооцененных сочинений Платона. Этот диалог находится в тени его грандиозного проекта «Государство» и обычно расценивается как попытка дать здравые и приближенные к реалиям своего времени рецепты построения наилучшего государственного устройства. Однако внимательное прочтение «Законов» показывает, что они самодостаточны и не являются тенью «Государства».

Один из самых главных вопросов этого диалога: может ли человек править собой? И ответ его совсем не так оптимистичен, как нам хотелось бы. Чего стоит «психология», излагаемая в «Законах»! Душа, по мнению зрелого Платона, есть соединение двух начал – благого и злого. Поэтому самостоятельно к добродетели может прийти только избранный мудрец – подобный Сократу. Остальные должны быть ведомы кем-то или чем-то. В таком «ведении» участвуют и божественный промысел, и государственные уложения. В каком-то смысле человек – марионетка; следовательно, задача законов – дать ему в помощь опытных кукловодов.

Вино вовсе не изгоняется из правильно устроенного государства. Устами Афинянина – одного из ведущих участников беседы – Платон постулирует, что симпосий – прекрасное место для испытания человеческой породы. Дионисов дар выводит наружу те склонности, которые мы скрываем от других, а порой и от самих себя. Многие черты характера и «породы» человека открываются благодаря гомеопатическому приобщению крови Диониса. Обнажается не только худшее, но и лучшее. Вино раскрепощает, придает человеку, умудренному годами, молодой задор, позволяет ему естественно чувствовать себя даже среди юных созданий.

Ведомые опытными симпосиархами, пиры приводят к единству коллектив свободных граждан и помогают законам установить свою власть над двойной природой человека.

Платон

Законы[36]

Из книги I

Мегилл. …Мне кажется, спартанские постановления относительно удовольствий – лучшие в мире. Ибо наш закон вообще изгоняет из пределов страны то, под влиянием чего люди более всего подпадают сильнейшим удовольствиям, бесчинствам и всяческому безрассудству. Ни в селениях, ни в городах, о которых пекутся спартиаты, ты не увидишь нигде пиршеств и того, что после них неудержимо влечет к удовольствиям всякого рода, и каждый, кто встретит пьяного гуляку, сейчас же налагает на него величайшее наказание, которое уж не снимут под предлогом Дионисийских празднеств. А у вас видел я как-то повозки с такими гуляками[37], да и в Таренте у наших поселенцев видел я во время Дионисий весь город пьяным[38]. У нас же ничего подобного не бывает.

Афинянин. Все это и тому подобное, лакедемонский гость, достойно похвалы, если только сопровождается известным самообладанием; где же царит распущенность, там это тем более нелепо. Впрочем, любой афинянин мог бы легко задеть тебя, указав на распущенность ваших женщин[39]. Как в Таренте, так и у нас, и у вас все это может быть разрешено, мне кажется, одним словом: это не плохо, а правильно. Удивленному же чужеземцу, видящему необычное для себя зрелище, всякий может ответить: «Не удивляйся, чужеземец! Таков у нас закон. У вас, быть может, есть закон иной, но о том же самом». Дорогие друзья, речь идет у нас теперь не о прочих людях, но о добродетели и недостатках самих законодателей. Поэтому разберемся подробнее в вопросе об опьянении. Ведь это обычай немаловажный и требует для своего распознания недюжинного законодателя. Я не говорю о том, надо ли вообще пить вино или нет, но только об опьянении: надо ли относиться к этому, как скифы, персы, карфагеняне, кельты, иберы, фракийцы – все это племена воинственные, – или же так, как вы? Как ты говоришь, вы от этого обычая воздерживаетесь полностью, скифы же и фракийцы употребляют вообще несмешанное вино – как сами, так и их жены; они льют его на свои одежды и считают этот обычай благим и счастливым. Персы весьма привержены этому обычаю, да и вообще они склонны к роскоши, которую вы отвергаете, однако все это у них более упорядочено, чем у остальных.