Я в степени n - Александр Староверов

Балаган, вертеп, клоунада! На многих свадьбах я бывал за свою жизнь, но веселее, абсурднее и отчаяннее праздника не встречал. Нет, за свадьбу Анька на меня не должна обижаться. Хорошо наша жизнь началась, весело. Правда, протрезвев, на следующий день я обнаружил, что от моего вагона болгарского бренди «Слынчев Бряг» осталось всего три коробки. Все богатство ухнулось на громкое торжество. Большой бедой подступившая нищета мне не показалась. Какие, к черту, беды, когда со мною рядом любимая, настоящая и живая Анька. Заработаю еще.

Не так-то и легко это оказалось сделать. После ослепительных четырех месяцев счастья, когда крылья за спиной выросли от любви, – наступила черная полоса. Крылья, конечно, вот они, трепещут от волнения и нежности, но и кушать хочется тоже. Особенно ей. Я-то ладно, я жил всегда, как в песенке Цоя: «но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день». Но вот Анька… Нет, она не ныла, не просила ничего, но внезапно выяснилось, что вдвоем нам нужно не в два, не в три, а в десятки раз больше денег! Нам нужны были вещи, о существовании которых я даже не подозревал. Какие-то баночки, тюбики, салфеточки и кастрюльки. На утятницу – первую вещь, нами купленную, – денег у меня еще хватило, но вот на все остальное… Через месяц пришлось съехать из роскошной трехкомнатной квартиры на Новослободской. Я договорился со знакомым китайцем, торговавшим кожаными куртками в Лужниках, и он пустил нас бесплатно пожить в комнату на Автозаводской, где хранил товар. Бесплатные сторожа в огромной коммуналке не помешают. Комната была хорошая, метров двадцать пять площадью, но свободного пространства в ней оставалось не больше трех квадратных метров – только диван и помещался. Остальная площадь до потолка была завалена куртками. Не повезло Аньке: выходила замуж почти за миллионера, а жить пришлось с нищим. Но она не унывала – ни словом, ни взглядом не показывала своего разочарования, скорее всего, его и не было. Нам хватало и трех метров. Диван есть – и слава богу. Зато ночи у нас весело проходили, под скрип упакованных в целлофан кожаных курток. Но несмотря на Анькину стойкость и непритязательность, я четко понимал, что баночки, салфеточки, тюбики и кастрюльки ей жизненно необходимы. Как ей, неопытной двадцатилетней девчонке, удавалось донести до меня эту мысль – до сих пор не пойму. Не говорила же ничего, даже не намекала, но тем не менее удавалось. Загадка природы! Видимо, воспеваемый поэтами женский магнетизм тут виноват или еще какие неясные мне силы мироздания. Что бы там ни было, я как ошпаренный метался по Москве, пытаясь заработать денег. И не получалось ничего. Исчез фарт, подевались куда-то прежние деловые связи. На год я выпал из бурлящей московской бизнес-жизни: сначала стихи писал, урвав вагон бренди. Потом Аньку встретил. Год паузы в начале девяностых – это очень много. Некоторых моих знакомых убили, другие ударились в бега, третьи за год вознеслись так высоко, что и знать меня не желали.

От отчаяния и безденежья я устроился работать в строительное управление, практически по институтской специальности. Прорабом на участок электрики и автоматики. Я работал на стройке – в дождь, снег и холода, – надзирал за работягами, тянущими бесконечные провода по бесконечным этажам новостроек. Иногда тянул их сам, если работяги в запой уходили. Платили мало, но вместе с периодически подворачивающимися халтурами хватало, чтобы снимать однушку в Зеленограде и как-то питаться. Контраст феерического начала с продолжением нашей жизни был потрясающим. Лично я втройне чувствовал убогость и унылость своего существования. Ведь такая свадьба была, такие крылья за спиной выросли, а теперь… Подозрительно я косился на Аньку: ну скажи, скажи… скажи уже, предъяви претензии, и разойдемся. Да, не оправдал надежд… Да, мне стыдно… Разойдемся давай, а потом я поднимусь на самый высокий этаж опостылевших новостроек, где тяну провода, и спрыгну вниз. Потому что зачем мне жить тогда… Анька молчала, не осуждающе, не подозрительно, не подначивающе. Она просто молчала, не замечала, казалось, обрушившихся на нас трудностей и была счастлива. В тот момент я окончательно и бесповоротно понял, что она меня любит, что повезло мне невероятно, незаслуженно. И я возненавидел себя за то, что не могу заработать денег и дать ей такие необходимые для нее тюбики, салфеточки, баночки и кастрюльки. Я возненавидел себя, а ее полюбил совсем какой-то оглушительной, немыслимой любовью. Настолько оглушительной и немыслимой, что остатков этой любви мне хватило, чтобы жить с ней до сих пор и слушать, как ей со мной душно. Но тогда, двадцать один год назад, я об этом даже не догадывался. Я ненавидел себя и любил ее. А она… Что она?.. Она через семь месяцев забеременела.

Дети появляются на свет как прыщики на носу – неожиданно и в самое неподходящее время. Естественно, первая реакция – выдавить, уничтожить. И так еле-еле концы с концами сводим – ни работы нормальной, ни жилья своего, ни перспектив. В стране стреляют, гипер инфляция, первая чеченская война в разгаре, того и гляди коммунисты к власти придут, и тогда мало никому не покажется. Только сумасшедший в таких обстоятельствах будет рожать детей. Анька была реально прибабахнутая на всю голову. Испугалась, конечно, сперва, но потом твердо заявила: «Буду рожать! Ничего, Бог поможет».

Ну она ладно, у нее мозгов сроду не было, а у меня-то были. Я не сумасшедший, я все понимал. Не могли мы тогда себе позволить ребенка. Зачем плодить нищету и потенциальную безотцовщину? Не выдержала бы Анька трудностей – сбежала от меня или я бы сбежал. Я ее убедил – три дня разговаривали без перерыва, но убедил ее сделать аборт. Я блистал красноречием, приводил аргументы, клялся, что пятерых родим, как только на ноги встанем. И убедил. Сейчас, видя, какая бешеная из Аньки получилась мать, я не понимаю, почему она согласилась. Видимо, пожалела меня, дурака, просто. Любовь – это страшная сила, иногда она убивает даже еще не рожденных детей. Единственным Анькиным условием было – поставить в известность об аборте наших мам. Пусть ей гинеколога хорошего найдут, сама она никого не знала.

Позднее несколько раз мне приходила в голову мысль, что это была хитрость: мне отказать вроде невозможно, а вот чужими руками… Я на ее месте поступил бы так же. Но дело в том, что она – не я, хитроумные комбинации – не ее конек. Не головой живет Анька, а инстинктами. Наверное, действительно о гинекологе беспокоилась и еще о чем-то… Но отчета себе в этом не отдавала. Нет у нее внутри того, кому можно отдавать отчет. Может, и слава богу, что нет.

Матери меня, конечно, уговорили. Тоже уговаривали три дня, тоже блистали красноречием и обещали всяческую помощь, вплоть до размена двух принадлежащих нашим семьям квартир – на три поменьше, чтобы с ребенком жить где было. Обманули. Все друг друга обманывают. Мы с Анькой не родили пятерых детей, а они не разменяли квартиры. Моя любимая старшая дочка Женька – плод разнообразных видов обмана. Дитя оптической иллюзии пересечения двух параллельных, результат подлого сговора своих бабушек. А еще в ее появлении на свет сыграло важную роль одно некачественное резиновое изделие знаменитого завода в подмосковной Баковке. Вот из этого всего она и получилась, вопреки всякой логике. Вопреки здравым рассуждениям в моей якобы умной голове. Боже мой, какие страшные вещи совершаются от ума! Я мог убить Женьку – любимую, самую дорогую, самую близкую, так похожую на меня. Представить невозможно! И все это от ума. А от глупости, подлости, нелепых и дурных стечений обстоятельств, наоборот, получаются иногда невероятной красоты вещи. Так, может, ну его, этот ум с присущей ему логикой, к черту? Все равно не объяснишь и не поймешь ничего толком. Тогда зачем я не сплю этой длинной, похмельной и пьяной ночью? Зачем вспоминаю и пытаюсь понять? Не знаю… Видимо, потому что выхода нет: мне обязательно нужно разобраться в своей жизни. Иначе – край. К краю я подошел и, если не найду, за что зацепиться, – свалюсь. Бесполезно думать? Значит, переживу все заново, не мозгом, так печенкой и почками пойму, где совершил ошибку. И исправлю.

За несостоявшийся аборт Анька на меня не обиделась. Не состоялся же. Мы жили по-прежнему. Я устроился на вторую работу – кочегаром в котельную, недалеко от съемной квартиры в Зеленограде. Денег все равно не хватало, пришлось брать больше сверхурочных, начальство не могло нарадоваться на трудолюбивого и безотказного сотрудника. Вот только денег от этого не прибавлялось.

У Аньки заметно рос живот, но еще быстрее росли цены в магазинах. Стиральную машину «Малютка» (пластмассовое корыто с вентилятором внутри) я еще успел купить, а откуда и на что брать кроватки, коляски, соски и ползунки для будущего ребенка – не имел понятия. Неожиданно помогла подработка в котельной. Кто-то из местных начальников теплосети вдруг вспомнил, что подвизался у них кочегаром молодой, а главное, непьющий инженер. Нашли меня, спросили, не могу ли наладить работу автоматики отопления пионерского лагеря под Зеленоградом. Я посмотрел, ничего не понял, но ответил, что могу. И от отчаяния назвал огромную цифру стоимости своих услуг. Что-то около 10 000 долларов по тому курсу. Тертые коммунальщики только посмеялись и уже совсем собрались меня послать, но я произнес волшебные, секретные слова: