Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага - Максим Свириденков

Стрелок-радист тут же прыгнул в освободившийся нижний люк. Больше всех досталось Саше Леонтьеву: он, будучи командиром, до последней минуты удерживал горящий самолет, давая возможность благополучно выпрыгнуть всему экипажу. Однако за то время, что шла борьба между стрелками, самолет пересек береговую черту, и поэтому прыгать Леонтьеву и Долгиреву пришлось как раз на воды Финского залива. Когда радист раскрыл купол парашюта и осмотрелся, то обнаружил, что приводнение произойдет довольно далеко от берега. Вот тогда он во всю силу легких стал кричать: «Братцы-матросы, выручайте, Серега плавать не умеет, спасайте, я утону!»

И буквально через минуту к тонущему сержанту Долгиреву подошел катер, и моряки за шиворот втащили его на борт, сказали, смеясь: «Ну и голосище у тебя — на обоих берегах слышно!» — «А что делать, если я действительно плавать не умею! — отвечал матросам радист и тут же добавил: — Надо искать командира, он прыгал последним».

Катер пошел галсами по направлению к упавшему в воду самолету, и вскоре все увидели на воде белое пятно: купол парашюта, сохранив пузырь воздуха, плавал на поверхности, а лямки лежали на дне, как якорь, указывая место падения Саши Леонтьева.

Вскоре увидели и его самого: он цеплялся за громадный валун, которыми изобиловали прибрежные воды залива. Когда-то, в мирные дни, мы так любили купаться на мелководье и греться на солнышке на таких валунах, загорая по два-три человека на каждом. А в тот раз валун спас жизнь отличному человеку и прекрасному летчику, который продолжил достойно сражаться с фашистами, проявляя отменное мужество, за что и был неоднократно награжден орденами и медалями, в том числе тремя орденами боевого Красного Знамени. После окончания войны Александр Егорович еще долго служил Родине на командных должностях в авиации. Последнее место службы — подмосковный аэродром Чкаловская, где он был заместителем командира авиационной бригады особого назначения в звании полковника. Впрочем, вернусь к тогдашнему рассказу его экипажа.

У штурмана приключения начались сразу после приземления. Он прыгнул раньше всех и, спускаясь на парашюте, увидел происходящую внизу перестрелку. Огонь мерцал то в одну, то в другую сторону. Гриша подумал: «Господи, неужели я на линию фронта попаду? И свои, и чужие сейчас начнут по мне стрелять». Тогда Черноморец еще в воздухе вынул пистолет, передернул затвор и, держа его в руке, стал внимательно смотреть вниз, ожидая приземления. Удар о землю, как всегда, произошел неожиданно, и Гриша непроизвольно нажал на спусковой крючок. А надо сказать, что опустился он в метрах тридцати-сорока от землянки советского командира батальона. Возле землянки стоял часовой, и пуля как раз пролетела мимо него: вжиг! Часовой — в ружье, и весь батальон был поднят по тревоге, началось преследование «немецкого диверсанта»!

Гриша услышал, что прозвучала автоматная очередь, потом еще и еще. «Значит, я у немцев», — решил он и зигзагами, как заяц, рванул в ближайший лес, благо до него было метров сто пятьдесят. Углубившись в чащу, Черноморец залез в какой-то овраг и затаился до утра. К тому же его перестали преследовать, поскольку нашли его брошенный парашют. В землянке увидели на нем заводское клеймо, а в кармашке на ранце обнаружили паспорт с фамилией хозяина и датами переукладки. «Так это же наш летчик с подбитого немцами самолета, он недавно прошел над нами весь в огне», — сказал комбат и дал отбой тревоги. Ночной поиск был безрезультатным, и решили летчика искать утром.

На рассвете штурман выполз на опушку леса и увидел идущих по тропинке двух солдат. Было еще темновато, и определить, наши это или враги, не представлялось возможным. Но помог великий и могучий русский язык: так трехэтажно изъясняться никакой, даже самый образованный немец не смог бы, и Гриша, осмелев под музыку родной речи, вышел на тропинку: «Братцы, я свой!» Изумлению солдат не было предела: «Как, ты всю ночь был в этом лесу? Ведь он весь заминирован, там против немцев сплошное минное поле». Гриша почесал за ухом и ответил: «Так ведь лес заминирован против немцев, а я — чистокровный русский!» В штабе батальона удивились еще больше, а комбат сразу послал саперов проверить и усилить минирование.

На следующую ночь Гришу моряки перебросили в Кронштадт, где снова встретились командир, штурман и стрелок-радист, а еще через день катер доставил их в осажденный Ленинград.

В Ленинграде Саша Леонтьев рвался домой, на улицу Шкапина, хотел повидаться с родными, но злая судьба распорядилась иначе. Едва он вошел во двор своего дома, навстречу ему попалась соседка по квартире: «Ой, Сашенька, а мы вчера твоего папу похоронили!»

Когда Леонтьев вернулся в полк, мы, как полагается, сели за рюмкой помянуть его отца. Посчитали и сопоставили события. Получилось так, что все это в одну ночь произошло: Сашкин самолет сбили, а в это время в Ленинграде отец его умер. Разница лишь в том, что сына моряки вытащили, спасли, а отцу в тот момент некому было помочь. Так и похоронили его среди сотен тысяч ленинградцев на Пискаревском кладбище.

В тот же день мы проанализировали полет и единодушно пришли к выводу, что Леонтьева сбил тот самый немецкий истребитель, от которого я сумел увернуться и которого пулеметным огнем отогнал мой Иван Корнеев. А вот в экипаже Леонтьева была допущена роковая оплошность: стрелок-радист, стоя в турели, не мог видеть немца: он был закрыт от него хвостовым оперением, а воздушный стрелок прозевал в нижнем секторе наблюдения и обороны заходящий в атаку «мессер» и дал ему возможность прицельно расстрелять свой самолет.

18 января 1944 года были освобождены Дудергоф, Ропша, Красное Село и многие другие населенные пункты. А уже на следующий день приказом Верховного Главнокомандующего товарища Сталина мне была объявлена очередная благодарность за отличные боевые действия при освобождении Красного Села и Ропши.

В боевой истории нашей 48-й авиадивизии есть такие данные: «При освобождении города Ленина экипажи совершили свыше 1000 боевых вылетов, сбросили более 9300 авиабомб разного калибра. В результате на объектах ударов создано 273 пожара и свыше 100 взрывов большой силы». 27 января 1944 года была полностью снята Ленинградская блокада и войска Ленинградского и Волховского фронтов перешли в общее наступление, освобождая Прибалтику, Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области.

Питер бурно праздновал это великое событие: ведь из фронтового он сразу превратился в тыловой город, куда начали возвращаться эвакуированные во время блокады жители, детские сады, школы. Уходили в прошлое воздушные тревоги, артиллерийские обстрелы и знаменитый ленинградский метроном.