В небе - гвардейский Гатчинский - Николай Богданов

Посоветовавшись с синоптиками и начальником Грузинского управления Чанкотадзе, решил лететь через Главный Кавказский хребет на Орджоникидзе, вдоль Дарьяльского ущелья и бурной Арагвы, мимо могучего седовласого Казбека.

В облаках лететь нельзя, интенсивное обледенение, нужно пробить их как можно скорее. Вся надежда на самолет, его скороподъемность. Облачаемся с бортмехаником Н. П. Осипяном в летные доспехи и - по кабинам.

Оторвавшись от земли, сразу оказались в облаках.

Набрали безопасную высоту 2000 метров, ложимся на курс в сторону Казбека, продолжаем полет с набором высоты. Высота Казбека 5047 метров, а мы должны набрать как минимум шесть тысяч. С четырех тысяч метров началось интенсивное обледенение, еле-еле набрали заданную высоту, а облака пробить так и не удалось. Стрелка указателя скорости останавливается на нуле, указатель поворота и скольжения тоже отказал. Работают лишь высотомер и креномер, в довершение ко всему мы неожиданно попали в грозу, нас начало швырять, мы стали падать... На высоте 4000 метров оказались в промежутке между слоями облачности, он послужил мне горизонтом, и я вывел самолет из беспорядочного падения. Сделал несколько пологих виражей, самолет стал сбрасывать лед, ожил указатель скорости. Запросили пеленг, оказалось, что мы где-то на линии маршрута. Снова даю полную мощность моторам - и вверх. На высоте 7000 метров ярко светит солнце. Слева вдалеке торчит из облаков макушка Казбека. По привычке отдаю ему честь...

Таких сложных, не похожих одна на другую ситуаций в моей летной практике было много. (У кого из летчиков их не было!) А страх? Был ли страх? Нет, он был спрятан где-то далеко. Было чувство опасности, которое собирало в кулак все профессиональные знания, опыт для поиска единственно верного выхода из необычной обстановки. Страху здесь нет места, и если он господствует, то человеку конец. По-моему, мужество и смелость - это умение концентрировать всю имеющуюся информацию для мгновенного выбора оптимальных действий. Я согласен с Громовым: летчик в полете должен находиться "в состоянии пистолета со взведенным курком". А уж что-либо вспоминать в эти острые мгновения просто нет времени. Потом, иногда, страх приходит, но он уже не опасен. ...Рано утром собираю некоторые нужные мне вещи, оставляю на всякий случай жене записку: если она вернется, пусть немедленно уезжает в Тбилиси, где сохранилась наша квартира, и живет там. Гарнизон уже эвакуирован, ей здесь делать нечего. Сам уезжаю в Ельню.

СНОВА В СТРОЙ

Вернувшись в полк, прежде всего зашел в штабную палатку и доложил командиру полка Голованову о выполненном задании и о том, как закончился наш вылет. При докладе присутствовал начальник штаба майор Богданов.

- А вам, товарищ майор, большое спасибо за обещанное прикрытие истребителями. Лучше бы не обещали, мы бы поспешили управиться с бомбежкой...

- Мне самому обещали, - горько сказал мне начальник штаба.

- Летчик прав, Владимир Карпович, - поддержал меня Голованов, - нам следует отвечать за свои слова. Не надо зря обнадеживать летный состав. А сейчас, - сказал он, поворачиваясь ко мне, - давай лучше поговорим, как дальше воевать будем. Добиваюсь разрешения на переход к боевым действиям в ночное время...

- Беседовать с командиром полка было приятно и легко, он умел создавать такую атмосферу разговора, в которой собеседник не ощущал разницы в служебном положении, всегда имел возможность обстоятельно высказать свои мысли и мнение. Обладая исключительной памятью, он ничего не записывал, но все дельные советы и предложения использовал в практической работе.

Высокий, сухощавый, с серыми, пристально глядевшими на собеседника умными глазами, открытый и прямой, никогда не повышавший голоса на подчиненных, с достоинством державшийся с начальством - таков был наш командир полка подполковник Александр Евгеньевич Голованов, впоследствии Главный маршал авиации, командующий авиацией дальнего действия. Он как никто из командиров, в подчинении которых довелось мне служить, умел правильно оценить обстановку, безбоязненно принять ответственное решение и провести его в жизнь. Голованов прекрасно разбирался в людях, безошибочно определял их способности и деловые качества. Особенно хорошо знал он летный состав. В полку он пользовался заслуженным уважением и непререкаемым авторитетом, все мы любили его.

В заключение нашей беседы Голованов расспросил меня о самочувствии, а, отпуская, потребовал, чтобы я использовал время до получения нового самолета на лечение и отдых.

Из палатки я направился к ДС-3, машине командира полка. Почти всегда в ожидании боевого вылета, командиры кораблей собирались в салоне этого самолета. Удобно разместившись в мягких креслах, мы расспрашивали членов экипажа командира полка Михаила Вагапова, Костю Малхасяна, Константина Тамплона о последних новостях на фронте и в части. Им всегда было известно больше. Мы дружили с Костей Малхасяном. Плечистый красавец, горячий, как большинство кавказских людей, он всегда был в гуще споров. Прекрасный радист, он мало в чем уступал своему учителю Байкузову. Впоследствии он стал выдающимся штурманом-испытателем, и ему было присвоено почетное звание заслуженного штурмана-испытателя СССР.

Я нес Косте его реглан. В самую последнюю минуту перед несчастливым вылетом он заметил, что я без реглана, бежать за ним в лагерь не оставалось времени, и тогда он не раздумывая предложил мне свой. И хотя реглан его был мне велик, он сам помог мне одеться, удобнее заправить широкие полы, которые и после заправки несуразно торчали из-под лямок парашюта. Когда я, забравшись на крыло самолета, садился в кабину, Костя пошутил: "Николай, ты похож на горного орла, распластавшего крылья", - и закончил серьезно и тепло: "Ну, ни пуха, ни пера..."

Теперь рукава и полы реглана во многих местах были пробиты пулями, только плечи и спина, прикрытые в полете броневой спинкой сиденья, остались целы. Ковыляя к самолету, я чувствовал себя неловко - как возвращать Косте его любимое кожаное пальто в таком виде.

На ДС-3 оказался в сборе весь экипаж, были и "гости" - лейтенанты Ковшиков и Петрушин. Ребята встретили меня объятиями. Сознаюсь, когда я побывал в могучих руках нашего полкового богатыря Константина Тамплона и он, приподняв, слегка прижал меня к своей широченной груди, у меня самым настоящим образом "дыханье сперло".

Больше всех рад был моему возвращению Костя Малхасян. Про реглан он равнодушно сказал, что он может теперь пригодиться для истории. По случаю моего "воскрешения" Костя налил нам по чарке спирта, затем друзья рассказали мне новости. Они подтвердили, что в полк вернулись Бородин, Сумцов, Бондаренко, Борисенко, Осипов, Шульгин, Врублевский и несколько человек из их экипажей.