Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников - Виктор Наумов

Толстой интересуется самыми разнообразными предметами. Он описывает церкви и монастыри в Польше, Италии и Вене, рассказывает о католическом богослужении, на котором ему довелось присутствовать, очень подробно характеризует польских магнатов, сообщает о деталях их жизни, перечисляет предметы роскошной обстановки, статуи, хрустальную посуду. Он повествует также о железоделательном производстве в Силезии, рассказывает о художественных воротах в Ольмюце (современный Оломоуц в Чехии), виноградниках и огородах на пути в Вену, великолепных парках и фонтанах в цесарской резиденции Шёнбрунн. Особое внимание Толстого привлекла венская больница, поразившая его своими размерами. В Италии путешественник удивляется великолепию ухоженных садов и роскоши дворцов.

В Вене Толстой пробыл лишь шесть дней, но успел увидеть и описать очень многое. Он обратил внимание на отсутствие деревянных строений в городе, на обилие церквей и монастырей, на проезжающие по улицам «изрядные» кареты. У здания ратуши его внимание привлекло изваяние Фемиды: «…подобие девицы вырезано из белого камени с покровенными очми во образе Правды, якобы судит, не зря на лицо человеческое, праведно»(92).

Наибольший интерес представляет та часть «Путевого дневника» Толстого, в которой запечатлено его пребывание в Италии. Петр Андреевич посетил Венецию, Бари, Неаполь, Рим, Флоренцию, Болонью, Милан и Сицилию. Ему не удалось побывать лишь на северо-западе Апеннинского полуострова — в Турине.

В Италию Толстой прибыл уже с достаточно обширным багажом впечатлений. Например, путешественника не могли теперь удивить каменные здания и вымощенные улицы итальянских городов. Но Венеция поразила Петра Андреевича: каналы вместо улиц и передвижения по городу на лодках пленили воображение человека, прожившего почти всю свою жизнь в сухопутной Москве. «В Венеции, — отмечал путешественник, — по всем улицам и по переулкам по всем везде вода морская и ездят во все домы в судах, а кто похочет идтить пеш, также по всем улицам и переулкам проходы пешим людям изрядные ко всему дому». Дома «изрядного каменного строения» и «добрые работы» Толстой видел в Местре, Виченце, Вероне, Болонье.

Наибольшее впечатление на путешественника произвела Мальта. «Город Мальт, — писал он, — сделан предивною фортификациею и с такими крепостьми от моря и от земли, что уму человеческому непостижимо».

Особый восторг у Толстого вызывали фонтаны, которые он видел во всех итальянских городах, а также в Варшаве и Вене. Но ни с чем не сравнимы были фонтаны Рима и окрестных парков. Петр Андреевич не мог скрыть своего восхищения: «…а какими узорочными фигурами те фонтаны поделаны, того за множеством их никто подлинно описать не может, а ежели бы кто хотел видеть те фонтаны в Риме, тому бы потребно жить два или три месяца и ничего иного не смотреть, только б одних фонтан, и насилу б мог все фонтаны осмотреть». Некоторые из них он описал на страницах своего дневника: «…первая фонтана — вырезан лев из камени, против него также из камени вырезан пес, и, когда отопрут воду, тогда лев со псом учнут биться водою, и та вода от них зело высоко брызжет, и около их потекут вверх многие источники вод зело высоко». Особый восторг вызвали у Толстого фонтаны с музыкальным устройством: каменная фигура «держит в руке один великий рог и тою же водою действует в тот рог, трубит подобно тому, как зовут в роги при псовой охоте». Рядом вода приводила в действие волынку и флейты в руках у десяти мраморных девиц. Путешественнику довелось наблюдать также фонтаны с сюрпризами, обливавшие водой всякого, кто наступал на секретный механизм(93).

Обустройство повседневного быта приезжего в каждом новом городе начиналось с поиска подходящей остерии, то есть гостиницы. Комфорт и роскошь этих заведений были в диковинку видавшему виды немолодому стольнику, привыкшему к грязным и тесным комнаткам российских постоялых дворов и харчевен. В Венеции каждому приезжему иностранцу «отведут комнату особую; в той же палате будет изрядная кровать с постелью, и стол, и кресла, и стулы, и ящик для платья, и зеркало великое, и иная нужная потреба». Слуги «постели перестилают по вся дни, а простыни белые стелят через неделю, также палаты метут всегда и нужные потребы чистят». Кормили гостей дважды в день — обедом и ужином. Толстой отмечал, что пища «в тех остериях бывает добрая, мясная и рыбная». На стол подавалось вдоволь виноградных вин и фруктов. Все эти услуги стоили очень дорого: 15 алтын в сутки, что можно приравнять примерно к восьми золотым рублям начала XX века(94).

Кажется, Петра Андреевича более всего удивляло наличие в гостиничных комнатах белоснежного постельного белья; видимо, в России он к этому не привык Где бы ни останавливался на ночлег Толстой, он обязательно отмечал, что ему предоставили «палату изрядную, где спать, и в ней кровать с завесом и постелию чистою». Почти в каждом рассказе о пребывании в европейских остериях фигурирует упоминание о «белых простынях»(95).

Особенным убранством отличались римские гостиницы для иностранцев. «Остерии в Риме, в которых ставятся форестеры (приезжие иноземцы. — В.Н.), зело богаты и уборны; палаты в них обиты кожами золочеными и убраны изрядными картинами; кровати изрядные золоченые, постели также хорошие, простыни всегда белые с кружевами изрядными. И когда хозяин остерии кормит форестеров, тогда на столах бывают скатерти изрядные белые и полотенца ручные белые ж по вся дни, блюда и тарелки оловянные изрядные, чистые, ножи с серебреными череньями, а вилки и ложки и солонки серебреные, все изрядно и чисто всегда бывает»(96).

В Венеции Толстому довелось побывать на маскараде, что произвело на него неизгладимое впечатление. «И так всегда в Венеции увеселяются, — отметил он, — и не хотят быть никогда без увеселения, в которых своих веселостях и грешат много, и, когда сойдутся на машкарах на площадях к собору Святого Марка, тогда многие девицы берут в машкарах за руки иноземцев приезжих и гуляют с ними и забавляются без стыда». Путешественник особо подчеркнул при этом, что венецианки «ко греху телесному зело слабы». Зато неаполитанские женщины, по его мнению, были целомудренны и скромны: в Неаполе «блудный грех под великим зазором и под страхом, и говорить о том неаполитанцы гнушаются, не только что делать». Столь же строгим поведением отличались римлянки и жительницы Болоньи: «Женский народ в Риме зазорен (стыдлив. — В.Н.) и не нагл и блудный грех держат под великим смертным грехом и под зазором, а наипаче под страхом», «Женский народ в Болоний изрядный, благообразный»(97).

Путешественник обратил внимание еще на одно обстоятельство, весьма странное с точки зрения русского человека того времени: повсюду в Италии продавалось огромное количество разнообразных вин, однако пьяных нигде не было видно. «Пьянство в Риме под великим зазором, — пояснил Толстой, — не токмо в честных людях, и между подлым народом пьянством гнушаются»(98).

Русский путешественник не довольствовался случайными впечатлениями от увиденного, а специально ездил осматривать разного рода достопримечательности. «Рано нанял я себе коляску, — рассказывает Петр Андреевич, — и поехал смотреть удивления достойных вещей, обретающихся в ближних местах от Неаполя».

Иногда он осматривал достопримечательности в сопровождении гида. Например, в Риме папа Иннокентий XII прикрепил к московскому гостю своего конюшего, который показывал ему город.

Толстой не забывал об обязанностях ученика, поэтому с особым вниманием осматривал учебные заведения. Так, его очень заинтересовало принадлежавшее иезуитам платное училище в Неаполе. Дворянских детей обучали там не только основам различных наук, но и фехтованию, танцам, верховой езде. «И те студенты зело меня удивили, — подчеркнул путешественник, — как бились на шпагах и знаменем играли, и танцовали зело малолетние ребятки лет по 10 или по 12; а в науках своих зело искусны»(99).

Иногда Толстой сравнивал итальянские города с Москвой: «Обыкность в Неаполе у праздников подобна московской. У той церкви, где праздник, торговые люди поделают лавки и продают сахары и всякие конфекты, и фрукты, и лимонады, и щербеты». Родную Москву ему напомнили и роскошные кареты со знатными седоками, за которыми следовало большое количество пеших слуг(100).

Толстой отправился в заграничное путешествие не ради отдыха и экскурсий, его основной задачей являлось обучение военно-морскому делу. Итальянская морская практика Петра Андреевича продолжалась в общей сложности два с половиной месяца. В первое, самое продолжительное плавание он отправился из Венеции 10 сентября 1697 года, а вернулся 31 октября. В путевых записках отмечено: «Нанял я себе место на корабле, на котором мне для учения надлежащего своего дела ехать из Венеции на море, и быть мне на том корабле полтора месяца или больше…» Это плавание являлось каботажным, поскольку корабль «Святая Елизавета» шел вдоль восточного побережья Апеннинского полуострова, заходя на Истрию — в Ровинь и Пулу.