Король и Император - Джон Холм

– Спроси его, почему один конец должен быть уже, чем другой?

Тарабарщина переводчиков. Ответ: он не знает.

– На широком конце стекло выпуклое. А что, если оно будет вогнутым?

Снова тарабарщина, и снова тот же самый ответ.

– Что произойдет, если трубу сделать короче или длиннее?

На этот раз ответ был, несомненно, сердитым, еврейский переводчик сократил его, явно из дипломатических соображений.

– Он говорит, достаточно того, что труба работает, – последовал отредактированный перевод Бонифация.

Наконец Шеф приставил трубу к глазу, посмотрел туда же, куда смотрел юный араб.

– Да, – подтвердил он, – это Алфвин, дочь конюха Эдгара.

Шеф перевернул трубу, посмотрел через ее широкий конец, как это раньше делал Махмун, вызвав нетерпеливое хмыканье араба, и протянул ему трубу без лишних слов.

– Что ж, – сказал он, – кое-что они знают, но, видимо, не испытывают особого желания узнать побольше. Действительно, люди Книги делают только то, что велел им наставник. Торвин, ты знаешь, как я к этому отношусь.

Шеф оглядел своих советников, зная, что ничего из сказанного им Сулейман и другие гости без перевода на латынь не поймут.

– Есть ли у нас какая-то основательная причина вступать с ними в союз? Мне кажется, что мы им нужны больше, чем они нам.

Разговор пошел не так, как нужно, осознал Гханья. Он не придал значения их книгам. А они заметили – по крайней мере король заметил, – что Мухатьях глуп, несмотря на всю мудрость его учителя. Вот момент, от которого зависит результат всей миссии. Он зловеще зашипел Мухатьяху и Сулейману:

– Дураки, расскажите им, чем славится Кордова. Мухатьях, расскажи их королю про своего учителя что-нибудь, что его заинтересует. И хватит детских фокусов! Он, может, и дикарь, но побрякушками его не обманешь!

Они замялись. Первым нашелся Сулейман.

– Вы ведь христианский священник? – обратился он к отцу Бонифацию. – Но все же служите королю, который не разделяет вашу веру? Тогда скажите вашему господину, что и со мной то же самое. Скажите ему, что со стороны таких людей, как мы с вами, которые служат таким повелителям, как он и как мой повелитель, мудрее будет держаться вместе. Потому что люди мы Книги или нет – а я считаю, что его книги отличаются от моей Торы, вашей Библии и Корана моего повелителя, – мы все благословенны. Благословенны тем, что не заставляем других насильно принять нашу религию. Греки сжигают или ослепляют тех, кто не признает их вероучение до последней буквы и запятой. Франки говорят друг другу: «Христиане правы, а язычники ошибаются». Они не признают других книг, кроме своей Библии и своей трактовки Библии. Отец святой, я вас прошу, ради нас с вами, добавьте собственные слова к тому, что я сказал! Ведь мы те, кто пострадает первыми. Мне припомнят распятие Христа. А в чем обвинят вас? В вероотступничестве?

Шеф выслушал Бонифация, скорее пересказ, чем перевод страстного обращения Сулеймана. Он заметил озабоченность на лице еврея. На его собственном лице ничего не отразилось.

– Спроси, что хочет сказать второй?

Мухатьях успел собраться с мыслями, но на ум ему приходили только бесчисленные добродетели его учителя – добродетели в арабском понимании. Он сделал машину для отсчета музыкальных тактов, и теперь музыканты могли вступать со своей партией вовремя. Двор его дома по всей Кордове славился стеклянной крышей, которую он сделал над своим фонтаном. Он научился делать стекло из золы. Его поэмы – Мухатьях уже хватался за соломинку – знамениты во всем мире.

Шеф оглядел советников, собираясь закончить аудиенцию. Гханья бросал злобные взгляды на бормочущего Мухатьяха, потрясенного полным отсутствием интереса к его рассказу.

– Не хочет ли одноглазый король услышать одну из баллад моего наставника? – предложил он. – Или одну из баллад о моем наставнике?

Услышав перевод, Шеф фыркнул, встал и твердо посмотрел Гханье в глаза. Уже набрав в грудь воздуха, чтобы прервать исполнение, Шеф услышал спокойный бас Бонифация, заглушивший арабскую декламацию юного Мухатьяха.

– Постой, государь. Он рассказывает кое-что интересное. Он собирается спеть балладу о том, как его наставник летал. Полетел с самой высокой башни в Кордове. И, видимо, остался жив.

Шеф очень подозрительно посмотрел на юношу.

– Спроси его, какие перья тот использовал?

Вопрос, ответ, перевод:

– Он говорит, никаких перьев. Только глупцы думают, что люди могут летать как птицы. Они должны летать как люди.

– И как же?

– Он не скажет. Его наставник запретил ему рассказывать. Он говорит, если хочешь узнать, приезжай в Кордову и сам увидишь.

Через несколько часов, после закрытого заседания королевского совета и долгого совместного пира, Шеф едва добрался до кровати. Пир обернулся настоящей мукой. Гости расспрашивали о каждом поставленном перед ними блюде, отказались от свинины, ветчины, колбас, вина, медовухи, пива, сидра и даже от «огненного вина», которое научился перегонять Удд, с подозрением его понюхали и отвергли. В результате они почти ни к чему не прикоснулись, кроме хлеба и воды. Шеф испугался за их здоровье. В его мире пить сырую воду было риском, на который отваживались немногие. Водохлебы слишком часто умирали от болей в животе и скоротечной дизентерии.

Совещание прошло ненамного лучше. Шеф все время чувствовал, что им пытаются манипулировать, оказывают на него давление. Его удивило единодушие, с каким советники настаивали на его отъезде. Раньше они беспокоились о том, чтобы удержать его от необдуманных экспедиций. А теперь – хотя все было сделано очень осторожно – они словно стремились избавиться от него. Другой, более интересующийся политикой, заподозрил бы заговор и бунт.

Первым начал Бранд.

– Внутреннее море, – пробурчал он. – Туда ходили раньше. Ты, наверно, не знаешь, но Рагнарссоны, – назвав их имя, он сплюнул в огонь, – попробовали туда добраться задолго до тебя. Лет пятнадцать назад, когда еще жив был их отец. Ушли с сотней кораблей и пропадали два года. Тогда их еще было пятеро…

– Пятеро? – переспросил Шеф. Он знал только четверых.

– Да. Сигурд, Ивар, Хальвдан, Убби и их старший брат, Бьорн. Его звали Бьорн Железный Бок. Он мне нравился, – продолжал Бранд. – Не такой сумасшедший, как остальные. Его убил шальной камень при осаде Парижа.

В общем, дело такое: они там побывали и вернулись через два года, когда все уже думали, что они погибли. Потеряли больше половины кораблей и две трети своих людей. Но, клянусь миром Хель, ну и богатыми же они вернулись! С этого началось их могущество. Они построили Бретраборг на эти деньги. Там есть чем разжиться. Золота больше нигде не найдешь.

– Золото нам не нужно, у нас достаточно серебра, – возразил Шеф.

Но тут вступил Ханд, упирая на возможность получить новые знания. «Целая новая наука о зрении, например. А как насчет летающего человека? Нам ничего не рассказывают, но сам факт, что мы узнали об этом случайно, когда проболтался этот глуповатый поэт, означает, что там действительно что-то такое есть. Что-то, что мы себе и представить не можем. А ведь это самая полезная разновидность новых знаний». В общем, добавил Ханд, он подробно расспросил еврея-переводчика. По-видимому, в Кордове есть лекари, которые для лечения запросто вскрывают тела своих пациентов, вещь, которую даже Ингульф, наставник Ханда, делал всего несколько раз в жизни, а сам Ханд и того меньше. И, между прочим, Сулейман сказал, что там есть врачи, которые умеют вскрывать череп и делать операцию на мозге. «Мы обязаны отправиться на юг, – заявил Ханд. – Это наш долг перед Идуной, богиней врачевания».

Торвин говорил мало, но тоже выразил желание отправиться в морскую экспедицию.

– Кто будет управлять Домом Мудрости вместо тебя? – спросил Шеф.

– Фарман, – сразу ответил Торвин.

Странный ответ, ведь Фарман не разделял интереса Торвина к кузнечному ремеслу. Фарман весь вечер сверлил Шефа сумрачным взглядом, будто заклиная его уехать.

Шеф ввалился в спальню, отпустил слуг, стянул с себя королевские одежды и бросил их в угол; завернувшись в одеяло, попытался заснуть. Даже на пуховом матрасе, сменившем теперь доски и солому, на которых Шеф спал большую часть жизни, сон долго не шел. А потом началось.

Во сне он смотрел на карту. Но на карту настоящую, резко отличающуюся от той, что он лично повесил на стену в своем просторном кабинете. И еще больше отличающуюся от других, которые он видел, собирая их по всему христианскому миру. На большинстве христианских карт мир изображают в виде буквы Т, ножкой служит неизведанная земля Африка, а равные по размеру Европа и Азия образуют верхнюю перекладину. Осью мира, его центральной точкой, неизменно оказывается Иерусалим.

Собственная карта Шефа была подробно прорисована на Севере и Западе, быстро расплываясь белыми пятнами в неизвестности Юга и Востока, там он отказывался наносить детали, не подтвержденные надежными источниками. Во сне карта не была похожа ни на христианские, ни на его собственную. Но Шеф интуитивно почувствовал, что она верна. Слишком изрезанная, неожиданная и полная излишних подробностей, чтобы быть игрой воображения.