Проклятые (Damned) - Чак Паланик

Да, так нечестно, но похоже, единственный бессмертный, которому можно крутить шашни со смертными, – это сам Бог.

Ой, вечно я говорю слово на букву «Б»! Привычка – вторая натура.

– Давай дальше! – говорит Паттерсон и дает Леонарду подзатыльник. – Еретик гребаный!

– Ну и язык, – фыркает Бабетт. – Может, сразу насрешь мне в уши?

Арчер машет нескольким демонам, включая крупного блондина с оленьими рогами, торчащими из головы.

– Алё! Цернуннос, чувак!

Леонард шепотом сообщает мне, что это свергнутый с трона кельтский бог оленей. То, что христианского дьявола изображают рогатым, – не что иное, как злобный выпад в адрес Цернунноса.

Арчер показывает большой палец другому демону, подальше – человекоподобному существу с головой льва, печально поедающему мертвого юриста. Арчер прикладывает руки ко рту рупором:

– Как дела, Мастема?

– Принц духов, – шепчет Леонард. Бабетт спрашивает:

– Сколько сейчас времени? Еще четверг? Она сидит на краю огромной ладони, скрестив

руки на груди и нетерпеливо топая грязным «маноло блаником».

– Ну как это так: в аду нет вайфая!

Наш корабль, наша хозяйка Пшезполница, идет дальше. Ее черты еще освещает мягкая пост-коитальная улыбка.

С этой улыбкой может соперничать лишь улыбка Арчера, все тело которого, от синего ирокеза до черных ботинок, уже регенерировалось. Он ухмыляется так широко, что его булавка заехала чуть ли не за ухо.

Далеко внизу бредет иссохший старик. Он опирается на трость и волочит за собой длиннющую бороду. Я спрашиваю Арчера, не демон ли это.

– Он-то? – Арчер тычет в старика пальцем. – Это Чарлз Дарвин, мать его в рот!

Арчер отхаркивается, и его плевок падает, падает, падает на землю так близко, что старик его замечает и смотрит вверх. Встретившись с ним глазами, Арчер кричит:

– Эй, Чак! Все еще трудишься на Сатану? Дарвин поднимает дряхлую, оплетенную венами руку и показывает Арчеру средний палец.

Оказывается, фундаменталисты, креационисты и прочие христиане были правы. Ах, как мне жаль, что я не могу сказать родителям: Канзас был прав. Да, эти змеедержатели и пятидесятники, сектанты, выродившиеся от близкородственных браков, оказались круче моих мамы с папой – миллиардеров и светских гуманистов. Темные силы зла действительно разбросали повсюду кости динозавров и подделали отчеты о раскопках, чтобы ввести человечество в заблуждение. Эволюция – полный вздор, в который мы безоговорочно поверили.

На горизонте на фоне пылающего оранжевого неба возникают контуры какого-то здания.

Вытянув голову, чтобы заглянуть в широкое, висящее полной луной лицо нашей удовлетворенной великанши, Леонард кричит:

– Главни стаб! Угодити! Затим!

Мне Леонард объясняет:

– Сербский. Я выучил пару слов на университетских подготовительных курсах.

Здание вдали еще частично скрыто изгибом горизонта, но постепенно, когда мы подходим ближе, разрастается в целый комплекс флигелей и сложных пристроек.

Я уже начала хвастаться, что лучшие люди давно мертвы. С тех пор как попала в ад, я увидела целую кучу известных личностей всех времен и народов. Даже сейчас, выглядывая за ладонь великанши, я указываю на крошечную фигурку внизу:

– Эй, смотрите!

Паттерсон прикрывает глаза рукой, словно отдает салют:

– Ты имеешь в виду вон того старика?

Тот старик, говорю я ему, не кто-нибудь, а Норман Мейлер.

В аду и повернуться нельзя, не пихнув локтем какую-нибудь важную птицу: Мэрилин Монро или Чингисхана, Кларенса Дэрроу или Каина. Здесь Джеймс Дин, Сьюзен Сонтаг, Ривер Феникс, Курт Кобейн… Честно говоря, список местных обитателей похож на список гостей вечеринки, на которую бы рвались оба моих родителя. Рудольф Нуриев, Джон Ф. Кеннеди, Фрэнк Синатра и Ава Гарднер, Джон Леннон и Джимми Хендрикс, Джим Моррисон и Дженис Джоплин.

Прямо вечный Вудсток какой-то. Знай мой отец про здешние возможности завести связи, тут же наглотался бы крысиного яда и бросился на самурайский меч.

Да чтобы посудачить с Айседорой Дункан, моя мама открыла бы пожарный выход и посреди полета выскочила бы из нашего самолета.

Нет, правда: тут хочешь не хочешь, а пожалеешь бедолаг, которым удалось пройти в Жемчужные Врата. Представляю себе зачуханный ВИП-лаундж в небесах – безалкогольная вечеринка с мороженым, в главных ролях Гарриет Бичер-Стоу и Махатма Ганди. Модная тусовка, ничего не скажешь.

Да, мне тринадцать, я толстая и мертвая – но я не пытаюсь это компенсировать, как неуверенные в себе гомосексуалисты, которые вечно машут портретами Микеланджело, Ноэла Кауарда и Авраама Линкольна, чтобы подкрепить свою хрупкую самооценку. Если ты умер и к тому же попал в ад, это как бы намекает, что ты облажался и совершил сразу две Великих Ошибки. Но по крайней мере я оказалась в очень, ОЧЕНЬ хорошей компании.

На руке нашей великанши мы приближаемся к комплексу зданий, которые тянутся за пределы горизонта, покрывают акры, нет, целые квадратные мили адских угодий. Эти постройки похожи на постмодернистский коллаж, смесь стилей с заметным влиянием Майкла Грейвса и И. М. Пея. Разношерстные рабочие копают ямы для фундаментов и заливают их под ребристые и волнистые здания а-ля Фрэнк Гери. Внутри периметра видны круги более старых построек, похожие на кольца древесного ствола в разрезе, причем каждое ассоциируется со стилем более ранней эпохи. Рядом с постмодерном возвышаются коробчатые стеклянные башни интернационального стиля. За ними – пошлые футуристические шпили ар деко, потом историческое возрождение викторианства, эпоха федерации, эпоха Георга и Тюдоров, китайские павильоны, тибетские дворцы, вавилонские минареты. История архитектуры, разрастающаяся в бесконечность. Ее края расширяются, покрывают пространство почти также быстро, как Великий Океан Пролитой Спермы, а древняя сердцевина гниет и разрушается.

Пшезполница уже на краю комплекса, и с высоты мы видим, что самые старые, внутренние, участки древнее этрусков, инков и вавилонян; башни и палаты сгнили и раскрошились, глина кладки превратилась в пыль.

Это место – центральная нервная система и головной офис ада.

Леонард кричит наверх:

– Овдже!

Услышав его, великанша останавливается.

От самых внешних стен комплекса к середине змеятся длиннющие очереди. Это буквально, без всякого преувеличения, мили проклятых душ. Каждая очередь ведет в свою дверь, и время от времени, когда туда заходит следующий проситель, люди ступают на шаг вперед. Леонард кричит:

– Прекид! – И добавляет: – Овдже, если можно.

Слушая эту славянскую белиберду, я спрашиваю себя, насколько она близка языку мыслей Горана. Загадочному, таинственному языку воспоминаний и снов моего возлюбленного Горана. Его родному наречию. Если совсем честно, я даже не представляю, из какой именно разоренной войной страны мой Горан родом.

Ну да, я поклялась, что не буду надеяться, но дайте девочке хоть пострадать от неразделенной любви!

Мы приближаемся к краю длинной очереди, и Леонард говорит:

– Спустати. Следеич. Бабетт уточняет:

– А год-то хоть тот же?

Только в аду доведется пожалеть, что твои часы не показывают день, месяц и век.

Пшезполница встает на колено, наклоняется и бережно опускает нас на землю.

12

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Надеюсь, ты вытерпишь еще одно мое чистосердечное признание: с экзаменами и тестами у меня не очень. Честное слово, я не пытаюсь оправдываться. Я вообще ненавижу весь этот контекст игровых шоу, в котором проходит большая часть нашей жизни: а ну-ка докажи свои умственные способности и хорошую память в сидячем положении под давлением временных ограничений! У смерти есть очевидные недостатки, но зато теперь у меня появилась чрезвычайно уважительная причина не сдавать SAT*! Во всяком случае, так мне казалось.

* SAT – стандартный тест для поступления в вузы США.

Сейчас я сижу в маленькой комнатушке за письменным столом. Вообразите себе архетипическую белую комнату без окон, которая, по словам психоаналитиков-юнгианцев, чаще всего символизирует смерть. Ко мне наклоняется демон с кошачьими когтями и сложенными кожистыми крыльями и поправляет манжету тонометра. Манжета сжимает мое предплечье, пока на сгибе локтя не начинает пульсировать кровь. Клейкими подушечками к моей груди между пуговицами блузки прикреплены проводки кардиомонитора. Скотчем держится еще один провод, который отслеживает пульс у запястья. Другие датчики прилеплены к шее и затылку.

– Чтобы отслеживать частотные характеристики твоего голоса, – объяснил Леонард.

Оказывается, один датчик прикреплен к перстнещитовидной мышце на горле, а другой – к перстнечерпаловидной мышце на затылке, у позвонков. Когда ты говоришь, между датчиками пропускают низковольтный ток, который фиксирует любой микротремор в мышцах, управляющих гортанью, и показывает, лжешь ли ты.