Послания - Иван IV Грозный

же мы презрели твои небольшие ратные подвиги, если мы забывали заведомые твои измены и противодействия и ты был среди наших вернейших слуг по славе, чести и богатству? Если бы не было этих подвигов, то какого наказания ты заслужил бы за свое злодейство?! Если бы не наше милосердие к тебе, если бы, как ты писал в своем дьявольском письме, ты подвергся гонению, тебе не удалось бы убежать к нашему недругу. Твои бранные дела нам хорошо известны. Не думай, что я слабоумен или неразумный младенец, как нагло утверждали ваши начальники, поп Сильвестр[118] и Алексей. Не надейтесь запугать нас страшилищами, которыми пугают детей: если это не удалось вам прежде, не думайте, что сделаете это теперь. Как сказано в притчах: «Не покушайся на то, чего взять не можешь».

Ты пишешь, что ждешь воздаяния от Бога, – поистине время справедливо воздает за всякие дела – добрые и злые, но только следует каждому человеку рассудить: кто какого воздаяния заслуживает за свои дела? Пишешь, что мы не увидим твоего лица до дня Страшного суда, – видно, ты дорого ценишь свое лицо. Но кому же нужно такое эфиопское лицо видеть? Встречал ли кто-нибудь честного человека, который бы имел серые глаза?[119] Ведь даже твой вид обнаруживает твой коварный нрав!

А если ты не собираешься молчать и всегда будешь обращаться с молитвами против нас к пребезначальной Троице и к Пречистой Богородице и ко всем святым, то, даже если бы ты и справедливо молился, вспомни-ка, окаянный, что сказано об этом в послании божественного о епископе Поликарпе <…>. И если такого праведного и святого мужа, справедливо молившегося о гибели грешников, не послушал ангельский владыка, то тебя, смердящего пса, злого изменника и грешника, молящегося о злом, наверное не послушает <…>.

О святом князе Федоре Ростиславиче – с охотой принимаю его в судьи, хотя он вам и родственник, ибо святые видят, что было между вами и нами от начала и доныне, и поэтому рассудят справедливо. А как, вопреки вашим суетным злым немилосердным замыслам, святой Федор Ростиславич действием Святого Духа исцелил нашу царицу[120] Анастасию, которую вы уподобляли Евдоксии[121]? Ясно поэтому, что он не вам способствует, но нам, недостойным, оказывает свою милость. Так и теперь мы надеемся, что он будет помогать более нам, чем вам, ибо «если бы вы были детьми Авраама, то творили бы дела Авраама, а Бог может и из камней сделать детей Аврааму». Не все ведь произошедшие от Авраама считаются его потомством, но только те, кто живет в вере Авраама[122].

По суетным же замыслам мы ничего не решаем и не делаем и на лживое основание ногами своими не опираемся, но, поскольку у нас хватает сил, стремимся к твердым решениям и, опершись ногами на прочное основание, стоим на нем непоколебимо.

Никого мы из своей земли не изгоняли, а если кто отпал от православия, то по своей воле. Избитые же и заточенные, как я выше сказал, получили наказание по своей вине. А если вы называете себя невинными, то совершаете еще худший грех, ибо, сотворив зло, не хотите раскаяться и получить прощение. Грех ведь не тогда опасен, когда его совершают, а когда, совершив его, не приносят покаяния и выдают нарушение закона за законный поступок. Радоваться же победе над вами мне незачем: не радостно узнать об измене своих подданных и казнить их за эту измену. Скорее надлежит скорбеть, что у них мог возникнуть такой дьявольский замысел – сопротивляться своему владыке, данному Богом. Возможно ли, чтобы эти убиенные за свою измену предстали перед Господним престолом? Да и не может быть людям это ведомо. Вы же, изменники, вопиете неправедно и не получите просимого, ибо, как было сказано выше, просите ради баловства.

Ничем я не горжусь и не хвастаюсь, и нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и никого не считаю выше себя. Скорее это вы гордитесь, ибо, будучи рабами, присваиваете себе святительский и царский сан и учите, запрещая и повелевая. Никаких средств для мучения христиан мы не придумываем, а, напротив, сами готовы мучиться ради них от их врагов не только до крови, но и до смерти. Подданным своим воздаем добром за добро и наказываем злом за зло, и не потому, что нам хочется их наказывать, а по нужде – из-за их злодейских преступлений, ибо сказано в Евангелии: «Когда состаришься, то прострешь руки свои и другой тебя перепояшет и поведет, куда не хочешь». Видишь ли, что часто я не хочу, но приходится наказывать преступников за их преступления. Пишешь, что мы надругаемся над монашеством и потакаем ласкателям – не знаю каким, не остаткам ли вашего дьявольского совета? Среди бояр наших нет несогласных с нами, кроме только ваших друзей и советников, которые и теперь, подобно бесам, не оставляют своих коварных замыслов <…>. Губителей нашей души и тела среди нас нет. Ты опять помышляешь помыкать мною, как младенцем, – вы ведь называете гонением, если я не хочу, подобно ребенку, быть в вашей воле. Вы же всегда хотите быть мне и властителями, и учителями, как младенцу. Мы же уповаем на Божью милость, ибо достигли возраста Христова и, помимо Божьей милости, милости Богородицы и всех святых, не нуждаемся ни в каких наставлениях от людей, ибо невозможно, властвуя над множеством народа, добиваться наставлений от других. Насчет Кроновых жрецов ты писал нелепости, лая, подобно псу, или изрыгая яд, подобно змее: родители не станут причинять своим детям таких неприятностей – как же мы, цари, имеющие разум, можем впасть в такое нечестие? Все это ты писал по своему дьявольскому, собачьему умыслу. А если ты свое писание хочешь с собою в гроб положить, значит, ты уже окончательно отпал от христианства. Господь повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как делают по обычаю даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания.

Город Владимир, находящийся в нашей вотчине, Ливонской земле[123], ты называешь городом нашего недруга, короля Сигизмунда. Этим ты доводишь свою собачью измену до конца. А что ты надеешься получить от него многие пожалования – это правильно, ибо вы не захотели жить под властью Бога и данных Богом государей, а захотели самовольства; поэтому ты по своему дьявольскому умыслу и искал себе такого государя, который ничем сам не управляет, но хуже последнего раба – от всех принимает повеления,