Жизнь не сможет навредить мне - Дэвид Гоггинс

"Дэвид, это просто невежество", - сказал он. Они даже не знают, как пишется "ниггер".

Моя жизнь была под угрозой, и это было лучшее, что он мог сделать. Одиночество, которое я почувствовал, покидая его кабинет, я никогда не забуду. Страшно было подумать, что по коридорам ходит столько ненависти и что кто-то, кого я даже не знал, хочет моей смерти из-за цвета моей кожи. В голове постоянно крутился один и тот же вопрос: Кто здесь тот, кто так ненавидит меня? Я понятия не имел, кто мой враг. Был ли это один из деревенщин с уроков истории или кто-то, с кем я считал себя крутым, но кто на самом деле меня совсем не любил? Одно дело - смотреть на дуло пистолета на улице или иметь дело с родителями-расистами. По крайней мере, это было честно. А вот задаваться вопросом, кто еще в моей школе испытывает подобные чувства, было совсем не так страшно, и я не мог от этого отделаться. Несмотря на то что у меня было много друзей, все они были белыми, я не мог перестать видеть скрытый расизм, нацарапанный на стенах невидимыми чернилами, и мне было очень тяжело переносить тяжесть того, что я

ККК в Центр-Пойнте в 1995 году - Центр-Пойнт находится в пятнадцати минутах езды от моего дома в Бразилии

Большинству, если не всем, представителей меньшинств, женщин и геев в Америке хорошо знакомо это чувство одиночества. Входить в комнаты, где ты единственный представитель своего вида. Большинство белых мужчин даже не представляют, как это тяжело. Хотелось бы, чтобы они знали. Потому что тогда бы они знали, как это истощает тебя. В некоторые дни все, что ты хочешь сделать, - это остаться дома и погрязнуть в пучине, потому что выйти на публику - значит полностью обнажиться, стать уязвимым для мира, который отслеживает и осуждает тебя. По крайней мере, так кажется. Правда, вы не можете точно сказать, когда и происходит ли это на самом деле в тот или иной момент. Но часто кажется, что это так, а это уже своего рода душевная пытка. В Бразилии я был единственным, куда бы я ни пошел. За своим столиком в кафетерии, где я прохлаждался за обедом с Джонни и нашей командой. На каждом уроке, который я посещал. Даже в баскетбольном зале.

К концу того года мне исполнилось шестнадцать, и дедушка купил мне подержанный "Шевроле Ситиз" коричневого цвета. В одно из первых утр, когда я ехал на нем в школу, кто-то написал краской слово "ниггер" на двери со стороны водителя. На этот раз они написали его правильно, и директор Фримен снова растерялся. Ярость, которая бурлила во мне в тот день, была неописуемой, но она не выходила наружу. Она разрушала меня изнутри, потому что я еще не знал, что делать и куда направить столько эмоций.

Я должен был драться со всеми? Меня трижды исключали из школы за драки, и к этому времени я уже почти оцепенел. Вместо этого я замкнулся в себе и погрузился в колодец черного национализма. Малкольм Икс стал моим избранным пророком. Я приходил домой из школы и каждый день смотрел одно и то же видео с его ранними речами. Я пытался найти утешение, и то, как он анализировал историю и превращал безнадежность чернокожих в ярость, питало меня, хотя большинство его политических и экономических философий были мне не по зубам. Именно его гнев на систему, созданную белыми людьми и для белых людей, был мне близок, потому что я жил в дымке ненависти, застряв в собственной бесплодной ярости и невежестве. Но я не был членом "Нации ислама". Для этого нужна дисциплина, а у меня ее не было.

Вместо этого к младшему курсу я стал из кожи вон лезть, чтобы вывести людей из себя, став именно тем стереотипом, который ненавидят и боятся белые расисты. Я каждый день носил штаны ниже попы. Я подключил в гетто свою автомобильную стереосистему к колонкам, которые заполняли багажник моего Citation. У меня дребезжали стекла, когда я мчался по главной улице Бразилии, распивая "Джин и сок" Снупа. Я положил три таких мохнатых ковровых чехла на руль и повесил пару пушистых кубиков на задний обзор. Каждое утро перед школой я смотрелся в зеркало в ванной и придумывал новые способы подшутить над расистами в моей школе.

Я даже придумывал дикие прически. Однажды я сделал себе обратную стрижку, сбрив все волосы, кроме тонкой радиальной линии на левой стороне головы. Дело было не в том, что я был непопулярен. Меня считали крутым черным парнем в городе, но если бы вы потрудились копнуть глубже, то увидели бы, что я не был связан с черной культурой и что мои выходки на самом деле не были попыткой бросить вызов расизму. Я вообще ни о чем не думал.

Все, что я делал, было направлено на то, чтобы вызвать реакцию у людей, которые ненавидели меня больше всего, потому что мнение каждого обо мне имело для меня значение, а это поверхностный способ жить. Я был полон боли, у меня не было настоящей цели, и если бы вы наблюдали за мной со стороны, то вам показалось бы, что я отказался от любого шанса на успех. Что я иду к катастрофе. Но я не терял надежды. У меня оставалась еще одна мечта.

Я хотел поступить на службу в ВВС.

Мой дед прослужил поваром в ВВС тридцать семь лет и так гордился своей службой, что даже после выхода в отставку надевал парадную форму в церковь по воскресеньям, а рабочую форму - в середине недели, чтобы просто посидеть на крыльце. Такой уровень гордости вдохновил меня вступить в Гражданский воздушный патруль, гражданское вспомогательное подразделение ВВС. Мы встречались раз в неделю, маршировали строем и узнавали от офицеров о различных профессиях в ВВС, и именно так я увлекся параспасателями - парнями, которые выпрыгивают из самолетов, чтобы вытащить из беды сбитых пилотов.

Летом перед первым курсом я посещал недельный курс под названием PJOC - Pararescue Jump Orientation Course. Как обычно, я был единственным. В один из дней выступил парашютист по имени Скотт Гирен, и у него была довольно интересная история. Во время стандартного упражнения по высотному прыжку с высоты 13 000 футов Гирен раскрыл парашют, когда