Сын земли чужой: Пленённый чужой страной, Большая игра - Джеймс Олдридж

— Почему он не приезжает? — спрашивал Роланд. — Он правда не может выбраться из льдов?

— Правда. Зима там, детка, длинная, трудная. Почитай про Нансена и Пири, тогда узнаешь.

Сама она никогда не читала про Нансена и Пири, но так как Роланд увлекался чтением, она пошла на другой день в книжный магазин и купила ему два тома Нансена и несколько старых книг Пири. Вместо того чтобы дать их сыну, она принялась читать сама.

Ее потрясло, что Нансен был так похож на Руперта: те же неулыбчивые голубые глаза, обтянутые выдающиеся скулы, худое лицо и очень светлые волосы. Она стала путаться, кто же это там описан — Руперт Ройс или Фритьоф Нансен? У нее не хватило терпения дочитать книгу до конца, но теперь она была уверена, что если Руперт спрыгнул на парашюте во льды, у него есть шанс выжить. То, на что был способен Нансен, мог совершить ее Руперт с такой же точно настойчивостью, терпением и упорством.

Джо сидела у камина в старом, сыром доме, и мысли медленно ворочались у нее в голове. Свекровь смотрела на нее с грустью.

— Знаешь, Джо, о деньгах тебе не надо беспокоиться, — сказала старая миссис Ройс. — Надеюсь, тебя не это тревожит, а?

— О деньгах? Нет, нет, — ответила Джо. — О деньгах я еще и подумать не успела.

Ей не хотелось говорить, о чем она думает. Прежде у нее хватало мужества сохранять надежду, теперь она знала, что больше не имеет права надеяться. Теперь надеяться стало слишком страшно.

— Мне надо подняться к Роланду, — сказала она. — Ручаюсь, что этот негодный мальчишка еще читает, несмотря на мой запрет. — Она тихонько поднялась по черной лестнице, чтобы застать его врасплох.

Шел одиннадцатый час, и на лестнице было холодно. Центральное отопление на газе стоило так дорого, что она отключала здесь радиаторы. Но зачем ей теперь экономить? Она пожала плечами, удивляясь собственной глупости. И тут же подумала: почему все мелочи жизни кажутся ей теперь, когда Руперта нет рядом, а может быть, и вообще больше нет на свете, такой чепухой? Вся ее жизнь стала пустой и бессмысленной. Утром она с трудом заставляла себя встать и начать свой обычный день. Даже в ее отношение к Тэсс закрался какой-то холодок. Как ни странно, но вместо того, чтобы еще больше сблизиться с детьми, она внутренне все больше отдалялась от них, прежняя естественная, изначальная связь с детьми распалась. Ей нужен был он!

Нельзя все время думать о нем, убеждала она себя, пытаясь прогнать тоску. Но у нее не хватало на это характера. Нет, судьба к ней слишком жестока; Джо опустилась на верхнюю ступеньку черной лестницы и заплакала.

«Я просто схожу с ума», — выругала она себя, вытерла слезы и встала.

Но мысль о пустоте и бесплодности жизни, на которую она теперь обречена, угнетала ее.

А Роланд, разумеется, лежал в кровати с книгой.

— Я же сказала тебе, чтобы ты не смел читать! — произнесла Джо шепотом, боясь разбудить спавшую в той же комнате Тэсс.

Он отдал ей книгу. Это был один из школьных учебников Руперта — тяжеловесная викторианская хрестоматия рассказов о древнегреческих войнах, наивные романтические повести о героях античного эпоса.

Роланд пристально смотрел на мать широко раскрытыми голубыми глазами.

— Что с тобой, золотко? — спросила она, смягчавшись, и села к нему на кровать.

— Ничего, — сказал он. — А что мы будем делать, если папа не вернется?

— Не знаю. Просто не знаю.

— Мне придется пойти работать? — спросил он.

— С чего ты это взял? Конечно, нет.

— Диккенсу пришлось пойти работать, когда его отца посадили в тюрьму, — объяснил он, черпая свои познания из прочитанных старых книг.

— Теперь все иначе, — сказала она Роланду. — Теперь детям не приходится работать.

— Знаю, — спокойно сказал мальчик. — И все же, что нам, по-твоему, делать, если у нас не будет отца?

Она промолчала, стараясь угадать, отдает ли он себе отчет в том, что говорит. Широко открытые глаза, еще такие ясные, но вдумчивые, казалось, понимают все. Но если он сознает смысл своих слов, как же он может говорить так спокойно — ведь он любил отца! Она смотрела на него, и ей казалось, что она читает во взгляде сына безотчетную догадку о том, что стряслось с Рупертом. Ей трудно было выдержать этот взгляд. Уж скорей бы Роланд закрыл глаза и уснул!

— Не знаю, сынок, — проговорила она. — Я еще не знаю, что мы будем делать.

Она поцеловала его и вдруг почувствовала горячий прилив нежности, поняв, что он может разделить с нею горе; она откинула прядь с его лба. разгладила пальцами брови — привычка, оставшаяся еще с его младенчества. До чего же красивы дети!

— Это невыносимо! — вырвалось у нее б порыве сердечной муки. — Я даже думать об этом боюсь. Никогда, никогда я не привыкну к тому, что мы должны жить без него!

— Он больше не вернется? — спросил мальчик.

— Нет, — сказала она, наконец приговорив Руперта к смерти. — Нет, детка. Он не вернется.

Это путешествие на юго-восток по льдам уже через неделю стало для Ройса нечеловеческой пыткой, а через две недели их жизнь превратилась в тупое, животное существование. Целый день он на своих примитивных лыжах, надрываясь, тащил сани, а Водопьянов помогал ему, отталкиваясь пешней. Они приноровились к этой работе, и, когда лед был ровным, дело шло сносно, но когда на пути возникали многолетние, льды с ропаками, торосами, огромными гребнями, начинались судорожные поиски дороги, какой-нибудь лазейки, щели между этими белыми утесами. Если найти лазейку не удавалось, они переваливали через гребень; сначала лезли вверх, а потом — при удаче — медленно, сантиметр за сантиметром сползали вниз. Но им слишком часто не, везло, и тогда, поскользнувшись, Ройс летел вместе с санями с семиметровой высоты в мягкий снег, сани каким-то чудом оставались целы, но Водопьянов вместе с койкой сваливался с них, и боль раздирала его тело на тысячу кусков.

Сначала погода им благоприятствовала, но потом начала портиться, и однажды, когда поднялась метель, Ройс провалился в узкую расселину и чуть не сломал правую ногу. Он с трудом выбрался из проклятой щели и в изнеможении свалился на лед. Густая снежная крупа мешала ему видеть Водопьянова.

— Все в порядке? — крикнул Водопьянов.

— Кажется, да, — слабым голосом ответил Ройс Нога была цела, но колено очень болело. «Если ты сломаешь ногу, — предупредил он себя, втаскивая Водопьянова на сани, — даже если ты подвернешь ее, лучше пусти себе пулю з лоб». — Придется сделать привал, — прокричал он Водопьянову, перекрывая шум ветра.

— Давайте, — донесся до него наигранно бодрый голос.

Ветер долго не давал Ройсу поставить палатку, хотя он выбрал место под защитой высокого ледяного гребня, рискуя оказаться погребенным под обвалившимся снегом. Ему хотелось пить, он растопил на примусе снег и, глотнув горячей воды, бросил в банку концентрат. Они съели его молча, не почувствовав вкуса, а потом Ройс развернул свой спальный мешок, вытряхнул набившийся в него снег, забрался внутрь и проспал всю ночь, ни разу не повернувшись, ни о чем не думая и ни о чем не заботясь.

█

— Как же так, Руперт, — сказал однажды Водопьянов, желая рассеять уныние в палатке, где они лежали вот уже два дня, прячась от непогоды, — если вы не христианин и не коммунист, кто же вы тогда?

Они дожидались, когда угомонится наконец эта белая ревущая стихия, и время от времени принимались обсуждать свои шансы на спасение и откуда это спасение может прийти. На что они надеялись, если все говорило, что положение их безнадежно? Да и надеялись ли они? Разве может надежда возникнуть из разговоров? Они говорили о своем положении без околичностей и без горечи, они оба понимали теперь, что если настанет предел их терпению и выносливости, они перейдут его, и тогда появится новый предел, но они перейдут и его. Нога у Руперта болела, однако он скрывал это от Водопьянова; Водопьянова снова лихорадило, и он старался скрыть это от Ройса. Но они пристально следили друг за другом и говоря о жизни, и смерти, и о своей судьбе, черпали надежду отнюдь не в религии и философии.

— Я не знаю толком, кто я, — ответил Руперт, — вернее, чем я был. Но если мы отсюда выберемся, я думаю, что буду другим человеком. Такого рода опыт обычно сильно меняет людей.

— Это верно. Я тоже стану другим, — сказал Водопьянов и рассмеялся. — Но вряд ли стану примерным христианином.

█

Они снова двинулись в путь — ночь шла на убыль, и ясно светила луна. Это была необычная луна; окруженная ярким обедом, она висела в желто-зеленом разрыве облаков, которые, сойдясь наверху, образовали громадный крест, раскинувшийся на полнеба. Ветер стих, сани легко бежали по скрипучему снегу, но стоило им въехать в торосы, как путь для Ройса превращался в пытку, и, сделав каких-нибудь два километра за день, он валился с ног, измученный коварством льда и снежных ловушек.