Туман в зеркале - Сьюзен Хилл

В записке, пришедшей от школьного казначея, были адрес дома и имя мистера Сайласа Тридголда, смотрителя, который пустит меня. Но после того как я дважды потянул звонок, и он тоненько забренчал где-то в глубине коридора, довольно долго стояла полная тишина, и поскольку дом стоял темный и в нем царила та неопределенно печальная атмосфера, что наводит на мысли о пустоте, я уже почти готов был уйти, подумывая, не проверить ли еще черный ход, однако потянул звонок еще раз, и наконец услышал в ответ раздраженный голос, призывающий иметь терпение, и шаркающие по каменному полу шаги.

Точный возраст мистера Сайласа Тридголда угадать было невозможно — ему с равным успехом могло быть и пятьдесят лет, и девяносто. Он был тощим, скрюченным и искореженным, как древнее дерево, с согбенной спиной, в грязном белье и засаленной одежде. Он открыл мне парадную дверь и, не сказав ни слова, отступил в сторону, так что после заминки я вынужден был счесть этот жест за приглашение и шагнуть в вестибюль. Света внутри не было, но старик повернулся, все так же ни слова не говоря, захромал впереди меня и у подножия старой лестницы отвернул газ, который едва осветил ступени.

На первом лестничном марше, сквозь узкое окно, я взглянул на небо, догоравшее в своем последнем великолепии, «красное, как всякая кровь»[1].

Голые половицы гулко отзывались на наши шаги. Все двери, которые мы проходили, были закрыты.

— Я так полагаю, этот дом пустует, — сказал я, останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

— Уж во всяком случае, кроме подвала.

— В котором живете вы?

Он кивнул, но больше никак не ответил, а затем отпер дверь и, ворча себе под нос, отступил, пропуская меня вперед. Я вошел — и не сумел сдержать возглас радостного удивления.

Комната протянулась по всей длине дома, футов на тридцать или около того, и в ней было три ниши с высокими окнами. Я подошел к ним. Внизу лежала река, теперь почти абсолютно темная, но от ее поверхности все еще отражались отблески последнего света с неба. И пока я смотрел, вдоль набережной один за другим стали зажигаться фонари, и их свет сотворял на реке золотые омуты и создавал оазисы на пешеходной дорожке.

Я был вровень с вершинами деревьев, которые росли слева от меня, и сквозь черные ветви видел мост, протянувшийся над водой к противоположному берегу. О таком великолепном виде я даже и мечтать не смел — хотя бы только поэтому комнаты были прекрасны, и я знал, что сниму их, несмотря ни на что, — впрочем, они были более чем неплохо меблированы, разве что запущенные, а все мелкие предметы обихода я мог бы, если потребуется, купить. Кроме главной гостиной, здесь были еще три помещения, включая небольшую гардеробную, которая тоже выходила на реку и в которой я задумал устроить себе спальню.

Тридголд исчез, не сказав мне ни слова, тяжело ступая по лестнице. Я услышал, как где-то далеко внизу хлопнула дверь.

Я решил написать в школу, принимая предложение, и уже запланировал перевезти свои вещи из «Перекрещенных ключей», если получится, на следующий день, поскольку, несмотря на пустоту остальной части дома и непривлекательность его смотрителя, я знал, что могу наконец осесть; номер 7 по Прикеттс-Грин станет мне домом.

Я вернулся к окну и увидел, что свет на небе уже полностью померк.

И тут я понял, что, когда посмотрю вниз, увижу его, и я точно знал, где он будет, съежившись, прямо под фонарем. Я ощущал, как покалывает кожу, словно все мои чувства обострились. Я ждал. В доме царила мертвая тишина.

Я не боялся, это был не тот случай, хотя я начал волноваться. Более чем что-либо другое я ощущал печаль и некое странное близкое родство с мальчиком.

Почему я постиг истину в этот момент, я не понимаю, но я принял это сразу и не испытывал сомнений, хотя ничего подобного в моей жизни прежде не случалось, и я весьма мало разбирался в таких материях.

Он стоял, бледный, оборванный, полностью неподвижный в круге искусственного света, и когда я посмотрел прямо на него, он поднял голову, повернул ко мне лицо, ища меня глазами. И так мы стояли, будто застыв в каком-то ином времени и месте, — я, Джеймс Монмут, в темной комнате наверху, и призрак мальчика внизу на холодной улице.

А потом я испугался — странным, очень тихим страхом, который заледенил меня так, что почти остановил ток крови в моих жилах. Я был еще и растерян, и все же меня по-прежнему тянуло к нему, словно бы невидимым лучом неодолимой силы. Взгляд, который он направил мне, был настолько исполнен муки и страдания, отчаяния и мольбы, и еще — какого-то непонятного укора, что я не испытывал ни злости, ни раздражения, как прежде, но лишь ощущение глубокой вины, как если бы он был мне знаком, и я предал его. Я знал, что нет никакого смысла отходить от окна, выбегать из дома и устремляться к нему, потому что, когда я достигну фонаря, он, конечно же, исчезнет. Я ничего не мог сказать, ничего спросить. И все же было что-то, что я непременно должен для него сделать, именно это — я был уверен — и означали его появления. Но что? Как? И как я мог это выяснить?

Огни баржи, спускавшейся по реке, заискрились на воде. Я смотрел на них, пока они не скрылись из виду, а потом медленно перевел взгляд обратно. Но он шагнул прочь из круга света и исчез.

Я склонил голову, закрыл глаза и несколько секунд горячо и отчаянно молился, прося направить и защитить меня.

Два дня спустя я договорился, чтобы мой багаж забрали со склада пароходной компании и перевезли из «Перекрещенных ключей» — с которым я распростился со всей поспешностью — в комнаты дома номер 7 на Прикеттс-Грин. В течение нескольких дней я приобрел кое-какие дополнительные предметы мебели и постельное белье, договорился с Сайласом Тридголдом о ежедневных завтраках и нашел хорошую кофейню на расстоянии полумили, в которой я мог обедать по вечерам. Погода держалась морозная, ясная и солнечная, и настроение у меня оставалось приподнятым.

Мальчика я больше не видел и, более того, при помощи некоего таинственного шестого чувства, которое, похоже, у меня развивалось, знал, что не увижу. Все было открытым, радостным и обыкновенным. Я был слишком занят своими домашними делами, чтобы слишком много думать о Конраде Вейне, но я планировал устроиться на новом месте, а потом поехать в школу и провести там несколько дней, положив начало моей работе.

Я приобрел стол и стул, которые поставил у одного окна, и кресло с подголовником, которое подвинул поближе к другому, и, сидя там или там, провел в течение тех первых дней много часов, просто наблюдая реку, ее течение, игру солнца и тени на воде, движение волн. На прохожих, идущих вдоль набережной, я обращал меньше внимания, но и в них тоже была своя доля развлечения и интереса, так что я никогда не уставал на это смотреть.