Трижды одинокий мужчина - Ольга Баскова

Отрывок из книги Е. Зориной

Если мы отправимся с вами в музей истории нашего города, то на снимке, висящем справа у входа в зал, увидим, каким был Приреченск до революции. Каменные особнячки в два-три этажа, окруженные садами и огороженные с улицы палисадниками, украшали центр, а на окраинах, до которых было не так далеко, ютились избы и одноэтажные домишки. Разумеется, в центре проживали уважаемые люди – военные, чиновники, дворяне.

Известный всему Приреченску врач, профессор, Петр Петрович Хомутов с женой Мариной Александровной и сыном – гимназистом Вадимом занимал пять комнат в особняке Шувалова по улице Садовой. Высокий, светловолосый, с широкой доброй улыбкой, он покорял всех, кто с ним общался. Больные его боготворили.

– Нет нужды ехать к заморским светилам, – говорили горожане приезжим. – Петр Петрович любого за пояс заткнет.

Следует добавить, что врач старался оправдать доверие, оказываемое ему приреченцами. Не останавливаясь на достигнутом, он постоянно посещал научные конференции, проходившие как в России, так и за ее пределами, регулярно читал медицинскую литературу, сам писал статьи в научные журналы.

– Плох тот, кто не стремится к самосовершенствованию, – постоянно говорил он Вадиму.

Мальчик удивлялся:

– Я думал, папа, ты уже все знаешь.

– Если бы и я придерживался такой точки зрения, я бы был самым плохим врачом.

– Но ты же умеешь лечить.

Петр Петрович гладил сына по голове:

– Ты знаешь, Вадим, в нашем роду лечить умели все. Я ведь рассказывал тебе.

Гимназист кивнул. Он помнил рассказы папы о знаменитых врачах, своих предках, лечивших еще при князе Владимире Мономахе. Талант к медицине передавался из поколения в поколение.

– Наши мужчины всегда женились только на девушках из докторских семей, – пояснил я Петр Петрович. – Они считали, и, надо сказать, совершенно справедливо, что их будущие жены таким образом передадут наследникам способности к медицине.

Мальчик сразу вспоминал маму. Марина Александровна происходила именно из такой семьи. Если бы женщине было легко получить медицинское образование, она обязательно получила бы его. Но Приреченск не дал такой возможности, и талантливая девушка ограничилась тем, что помогала отцу во всем, вплоть до ассистирования во время несложных операций, принимала больных, когда доктора не было дома, а он ценил советы дочери, к которым довольно часто прибегал. Выйдя замуж за Хомутова, Марина Александровна сделалась верной помощницей и первым советчиком мужа.

– Ты станешь врачом, – заявлял сыну Петр Петрович. Вадик никогда не спрашивал, откуда папа знает об этом. Он и сам не мыслил себя на другом поприще.

– Ты – продолжатель старинного и знаменитого рода в России, – гордо произносил Хомутов-старший. – Твои дети тоже пойдут по нашей стезе. Жену выбирай похожую на свою мать. Ну, словом, ты меня понимаешь.

Вадим понимал. Его будущая избранница должна была иметь к медицине такое же отношение, какое имел он сам. Иначе перемешаются гены, и наследник проявит интерес к другой области.

– Скорее бы я смог помогать тебе! – мечтательно говорил мальчик.

Отец радостно улыбался:

– Не торопись взрослеть.

Сын и не торопился. Он рос в счастливой семье и наслаждался радостями детства в полной мере.

С переменами в стране все стало по-иному. Однажды, вернувшись из гимназии, Вадик подбежал к отцу:

– Папа, правда, что Николай больше не царь?

Петр Петрович пригладил волосы:

– Правда, сынок.

– Что же будет, папа? – мальчик сжал кулаки. – Чего хотят эти люди, которые называют себя большевиками? У нас говорят разное.

– И что же говорят?

– Наши разделились на два лагеря, – Вадим растерянно посмотрел на отца. – Одни распевают революционные песни, читают стихи, раздают листовки. Другие их бьют. Первые заявляют, что скоро не будет ни бедных, ни богатых, власть перейдет в руки рабочих и крестьян. Вторые смеются.

Врач повернулся к окну:

– Я далек от политики. Всегда был далек. Может, это и неправильно.

– Поэтому ты лечил и бедных, и богатых, – мальчик прижался к отцу. – Ты ведь никогда не брал денег с тех, кто не мог тебе заплатить. И вообще, разве материальное или социальное положение делит на плохих и хороших?

– Ты о чем?

Гимназист сглотнул слюну и продолжал:

– Сторонники революции утверждают, что все богатые плохие, а бедные – хорошие. Ты ведь так не считаешь?

Петр Петрович скривил губы:

– В жизни не встречал утверждения глупее.

– Я тоже так думаю, – Вадик согласно кивнул головой. – Иначе как объяснить, что наши соседи, Алексей Васильевич и Михаил Павлович, потомственные и состоятельные дворяне, – благороднейшие люди, а Никитка-сапожник, помнишь, мы видели его в деревне у бабушки, – хам, бездельник, пьяница и развратник?

Хомутов-старший вздохнул.

– Поверь, – обратился он к сыну, – лучше бы от нас не требовали подобных объяснений. Я никогда не шел против совести. И тебя прошу о том же.

– Я хочу стать похожим на тебя, – сказав это, мальчик отвернулся к окну, боясь, что отец заметит слезы, так некстати полившиеся из глаз.

Позднее он вспоминал: должно быть, именно в тот момент его охватило предчувствие: этот доверительный разговор с папой – последний, как последний и тот вечер в кругу семьи, когда все пили чай с абрикосовым вареньем и ели медовый торт, испеченный мамой, – любимое лакомство Вадика. А потом Марина Александровна села за старинный черный рояль, ударила тонкими пальцами по чуть желтоватым клавишам.

– Давай споем, Петя, – обратилась она к мужу.

– Давай, Манечка.

И они запели свой любимый романс на слова Тютчева, любимого поэта мамы, «Я встретил вас». Потом мама пела одна, а папа, стоя рядом, восхищенно глядел на нее, затем сам сел за инструмент, играл «Лунную сонату» Бетховена и читал стихи Гумилева. «Далеко-далеко на озере Чад изысканный бродит жираф», – повторял за ним мальчик, представляя жаркую Африку с золотыми песками, голубыми озерами и стремительными водопадами. Золотистый, с черными пятнами, красавец жираф медленно брел по пустыне, горделиво вытягивая длинную шею.

Ох, детство, детство, с его неповторимыми мгновениями, которые ты еще не научился ценить! Как быстро оно кончается!

Детство Вадика кончилось вскоре после чудесного вечера. Гражданская война, разрушившая тысячи судеб, подступила к Приреченску. В водоворот истории оказались втянуты даже те, кто до последнего сопротивлялся этому. Всегда веселый, общительный, отец возвращался из больницы раздраженным, мрачным. Вместе с матерью они закрывались в гостиной, и мальчик слышал их быстрый шепот. Однажды родители позвали сына:

– Вадим, нам надо поговорить.

Гимназист вбежал в комнату, и радостная улыбка при виде бледных и озабоченных лиц отца и матери тут же погасла.

– Что случилось?

Мама ласково погладила его по руке:

– Мы тут решили... Завтра ты отправляешься в Самару к бабушке и тете Наде.

– Мы едем вместе?

Твердый голос отца прозвучал, как приговор:

– Нет, ты один. Мы остаемся.

– Но почему?

– Я не могу бросить больных.

Марина Александровна, заметив на глазах сына слезы, добавила:

– Я приеду, как только смогу. Пожалуйста, не спорь. Делай, как мы велели. Все будет хорошо.

Позднее гимназист не раз задавал себе вопрос: что было бы, если бы не нелепая случайность, помешавшая ему сесть на поезд, отправлявшийся в Самару? В день его отъезда мама не пошла с ним на вокзал: до волжского города было всего пять часов езды, Вадик преодолевал это расстояние неоднократно, а в больницу привезли несколько тяжелораненых, которым требовалась срочная помощь. Поцеловав сына на прощание и сунув ему в руку узелок с продуктами, Марина Александровна посадила его в пролетку, а сама поспешила на помощь мужу, даже не подозревая, что они видятся в последний раз. Приехав на вокзал, Вадим узнал: ночью отряды красноармейцев взорвали железнодорожные пути, отрезав, таким образом, пути к отступлению. Это сообщение обрадовало мальчика. Теперь он уедет с родителями! Вскочив в подошедший трамвай, гимназист поехал домой.

Особняк встретил его гробовым молчанием, вызвавшим легкую дрожь в коленях. Нет, такое бывало и раньше, особенно летом, когда соседи уезжали отдыхать. Однако в тот день тишина была зловещей. Открыв дверь парадного, мальчик не заметил на привычном месте старика швейцара, всегда приветливо улыбавшегося ему. Прислушавшись, он уловил незнакомые голоса на третьем этаже.

– Добить их, гадов!

Один за другим щелкнули два коротких выстрела. Раздался леденящий душу стон, заплакал ребенок.

– С девчонкой что делать? – спросил кто-то.

– Кончай ее.

Снова прогремел выстрел. Вадим с ужасом понял: речь шла о маленькой Иришке, дочери офицера Алексея Васильевича.

– За что ее?

Всхлипывая, он взялся за ручку двери, забыв позвонить. К его изумлению, она открылась.