Теория снежного кома (СИ) - Моран Фэя

Когда за Рио закрылась дверь, в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только бессвязными речами папы. Я вздохнула и собрала остатки Скраббла.

Анжелика грустно взглянула на меня. В этом взгляде читалось: «Мне жаль». Я вздохнула снова, на этот раз более устало.

Папа плюхнулся на кресло, посмотрел на меня мутным взглядом и вдруг расплылся в широкой, сентиментальной улыбке.

– Дочка… Ты так похожа на маму…

В этот момент Анжелика, до этого молча стоявшая в стороне и убиравшая буквы со стола в коробку, замерла на месте. Потом посмотрела на папу, её губы сжались и даже немного дрогнули.

– Милана, я… – начала она, но я её перебила:

– Иди. Я с ним посижу.

Анжелика презирала эти упоминания. Она всегда избегала таких разговоров. Даже если ей хотелось быть хорошей старшей сестрой для меня в эти моменты, выносить пьяного отца, толкающего речи о нашей безответственной матери, ей было невмоготу. Поэтому я понимающе к этому относилась.

Сестра не стала задерживаться, развернулась и ушла на второй этаж, в свою комнату. Может быть, она даже поплачет. Я часто видела её в слезах. Раньше мне казалось, что это из-за очередного парня, который её бросил, но позже узнала, что всё дело в нашей маме.

Я с трудом сглотнула ком в горле. Эта тема всегда вызывала у меня приступ ярости, тщательно скрываемый за маской показного равнодушия. Мамой обычно называют кого-то родного. Но в нашем случае это женщина, которая бросила своих детей. Женщина, которая предпочла молодого любовника своим собственным дочерям.

– Пап, не надо, – попыталась я остановить его. – Она ушла. Забудь.

Но он словно не слышал меня.

– Помню, как мы познакомились… Это было в Москве… Я был молод, полон надежд… А она… Она была как солнце. Озаряла всё вокруг.

Он закрыл глаза, словно пытаясь увидеть её образ в своей памяти.

Я продолжила молча собирать буквы, стараясь не смотреть на него. Каждая буква казалась сейчас осколком моего собственного сердца. Я ненавидела маму за то, что она сделала с нами. За то, что сломала жизнь отцу, а заодно и мне с Анжеликой.

– Она любила танцевать… – продолжал отец, покачиваясь из стороны в сторону. – Помню, как мы танцевали под дождём… А потом… Потом всё изменилось. – Его голос к концу дрогнул. – Я не знаю, что я сделал не так… Я любил её… Я всё для неё делал…

Он замолчал, уткнувшись лицом в ладони.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна жалости. Жалости к нему, сломленному и одинокому. Но вместе с жалостью росла и ненависть. Ненависть к маме за то, что она оставила нас с этим. С пьяным отцом, воспоминаниями и болью.

– Пап, послушай, – сказала я, положив руку ему на плечо. – Она не стоит этого всего. Она просто… гадкая женщина.

Он поднял на меня мокрые красные глаза.

– Нет… Ты не понимаешь… Сложно забыть того, кого так сильно любил…

Я горько усмехнулась.

На самом деле это просто. Мне ли не знать.

– Я не хочу об этом говорить, пап, – сказала я, перейдя на английский по привычке, он давался мне легче, чем русский, и постаралась сдержать дрожь в голосе. – Просто… пожалуйста, иди спать.

Я помогла ему перебраться на диван. Он не сопротивлялся, только пошатнулся, едва не споткнувшись о свою ногу и не разломав журнальный столик, за который ухватился на мгновение. А потом, удачно уложив его, я накрыла его пледом с кресла.

Папа что-то бормотал себе под нос ещё целых полчаса, пока наконец не вырубился, и гостиная заполнилась его громким храпом.

И вот так почти каждые выходные. По одному и тому же сценарию: отец уходит в запой и тоскует по маме. Это стало нашей мрачной семейной традицией. Вот только я научилась возводить вокруг себя стены безразличия, а Анжелика – нет. Она слишком эмоциональна, ей сложнее сдерживать чувства. Я же плачу только тогда, когда мне действительно плохо. Мои слёзы – это уже сигнал SOS.

Так что пока у меня всё замечательно.

Я осторожно постучалась в комнату Анжелики. Она дала разрешение войти хриплым голосом, и я толкнула приоткрытую дверь. Сестра сидела на кровати. Ей тяжелее всего приходилось в нашей семье. Она работала на двух работах, чтобы обеспечивать нас. Папа тоже работал, но часто напивался, а работодатели не слишком лояльно относятся к алкоголикам. Так что увольнения – это частая практика в его жизни.

– Всё нормально? – осторожно спросила я, сев рядом с Анжеликой. Я вдруг начала подозревать, что тут дело не только в пьяной речи отца о маме.

Сестра шмыгнула носом.

– Помнишь Рассела? – спросила она.

Я кивнула, потому что отлично помнила её последнего бойфренда. Он пару раз заходил в гости. А в самом начале их отношений взбирался к ней в комнату через окно.

– Он сделал мне предложение, – добавила Анжелика.

Меня шокировало это признание. Я замерла на мгновение, не зная, что сказать. Рассел казался таким… обычным. Не то чтобы он был плохим парнем, просто я никогда не видела его рядом с Анжеликой в долгосрочной перспективе. Думала, это очередная краткая интрижка.

– И что ты ответила? – осторожно спросила я, стараясь не выдать своего удивления.

Анжелика снова шмыгнула носом и отвела взгляд.

– Я… я не знаю, что ответить.

– Что значит, ты не знаешь? Ты его любишь?

– Люблю, – тихо ответила она. – Но…

– Но что?

– Но я не знаю, как оставить вас. Как выйти замуж и думать только о себе и о нём, когда здесь… это всё. Ты, папа…

Я почувствовала, как у меня ком подкатил к горлу. Вот оно что.

– Анжелика. – Я взяла её за руку. – Ты не должна жертвовать своей жизнью ради нас.

– Но кто о вас позаботится, Милана? Кто будет оплачивать все счета, если папу снова уволят? Кто будет следить за ним, когда он в таком состоянии?

– Мы справимся. – Я постаралась придать своему голосу уверенности, хотя сама не была уверена в этом. – Я временно устроюсь куда-нибудь, а потом, когда закончу университет, найду работу. В IT-сфере очень хорошо платят. А папа… он может измениться. Он должен измениться.

– Ты знаешь, что это не так просто, Милана.

– Я знаю. Но ты не можешь позволить этому остановить тебя. Ты заслуживаешь счастья, Анжелика. А Рассел вроде хороший… Наверное. По крайней мере, он мне нравится. И, что самое главное, он не бедный. Ты должна сказать ему «да».

Анжелика посмотрела на меня, её глаза были полны слёз и сомнений.

– Ты действительно так думаешь?

– Я уверена в этом. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты справишься со всем. И мы справимся тоже.

Мне так хотелось, чтобы она поверила мне, чтобы она поверила в себя.

– Я подумаю, – прошептала Анжелика, уткнувшись мне в плечо.

Ещё не чёткое «да», но это уже начало. И этого пока достаточно. Она имеет право на собственное счастье.

– Подумай хорошенько, – сказала я. – И помни, что я всегда буду рядом. А теперь, – я попыталась улыбнуться, – тебе нужно пойти и принять душ. И перестать плакать. Рассел не захочет жениться на опухшей от слёз невесте.

Анжелика слабо улыбнулась в ответ.

И тогда я вышла из её комнаты, чувствуя себя опустошённой, но и немного обнадёженной. Впереди нас ждёт много трудностей, но я знала, что мы справимся с ними вместе. Потому что мы семья. И мы всегда будем поддерживать друг друга.

Потому что у нас больше никого нет, кроме нас самих.

* * *

Сегодня во время занятия по информатике мистер Бьёрн прямо-таки светился.

Вообще он, с вечно взъерошенными тёмно-каштановыми седеющими волосами и энтузиазмом, бьющим через край, всегда выглядел как вечный студент, который просто задержался в университете на пару десятков лет. С его лица почти никогда не сходила широкая улыбка, действительно молодящая его.

Когда урок подошёл к концу, и все собрались покинуть аудиторию, профессор, хлопнув в ладоши, весело и громко пропел: