Друзья - Кадзуми Юмото

Я немного поменял угол наклона, и теперь с веранды тоже стало видно небольшую яркую радугу — семь солнечных цветов. Достаточно одной небольшой водяной струи — и вот уже в воздухе повисла радуга, увидеть которую в обычной жизни удается не так уж часто. Солнечный свет скрывает в себе целых семь цветов. Да и вообще в мире есть много вещей, которые прячутся он наших глаз, и разглядеть их не так уж просто. Некоторые из них можно увидеть почти сразу, как эту радугу, стоит только поменять угол зрения. Но иногда надо пройти долгий нелегкий путь, и только в самом конце тебе вдруг откроется то, что все это время было от тебя скрыто. И меня тоже, наверно, дожидается в каком-нибудь тайном месте что-нибудь такое… Прячется и ждет, пока я его найду.

В конце концов насадка от лейки не выдержала давления воды и сдалась — оторвалась от шланга, взлетев в воздух. Вода продолжала литься, но как-то рывками, оставляя на земле, в которую мы только что закапывали семена, небольшие вмятины.

— Ну-ка, — дед торопливо выхватил шланг у меня из рук и прижал его конец пальцами. Вода брызнула тонкой, но сильной струей и угодила Кавабэ прямо в лицо.

Он взвыл. Девчонки засмеялись, и их смех, как стайка птиц, вспорхнул и поднялся в небо.

— Виноват! Прости! Ты в порядке? — дед изо всех сил сдерживался, чтоб вновь не засмеяться. Тут наконец Ямашту осенило — он побежал на кухню и закрыл кран.

Я лежу в кровати и считаю вдохи и выдохи. Один, два, три, четыре, пять, шесть… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… тридцать. Обычно после тридцати я начинаю сползать в сон, который потихоньку окутывает меня со всех сторон. Но иногда, как старый ботинок, который по всем правилам должен быть утонуть, но почему-то всплывает на поверхность, я выныриваю из сна, и тогда снова приходится начинать счет сначала: один, два, три, четыре…

Как-то раз я прочитал в одной книжке, что человек за свою жизнь делает от шестисот до восьмисот миллионов вдохов и выдохов. И я начал все время считать вдохи и выдохи. И никак не мог остановиться. Кажется, это было, когда я учился во втором классе. Чем дольше я считал, тем труднее становилось дышать, потом я начинал задыхаться, и в конце концов у меня начинался нервный кашель. Когда кашель проходил, я снова начинал считать с самого начала. Я считал во время уроков. Я считал во время еды. Довольно часто я начинал дышать ртом, отчего кашлял еще сильнее. Так что мама в отчаянии говорила мне: «Да прекрати же, наконец, кашлять!» Но как прекратить, я не знал.

Почти каждый вечер я плакал и кричал:

— Мамочка! Я не могу дышать. Я разучился. Я сейчас умру!

Поначалу мама не знала, что с этим делать. Она приходила ко мне с чашкой теплого молока, садилась рядом с моей подушкой… Я понемногу успокаивался. Но стоило ей уйти, и все начиналось заново.

— Я не могу дышать! Я сейчас умру!

Теперь я не зову маму, но перед сном обязательно считаю вдохи и выдохи. Интересно, сколько их я уже сделал с тех пор как родился? Если восемьдесят лет — это восемьсот миллионов, то двенадцать — это получается сто двадцать миллионов. Значит, сквозь меня прошло шестьдесят миллионов глотков — ма-аленьких таких глоточков — воздуха. Но вообще-то, конечно, никто не может знать, сколько раз он успеет вдохнуть и выдохнуть за всю свою жизнь. В какой-то момент все закончится — просто возьмет и прервется после пятисот миллионов вдохов и выдохов. Или после восьмиста миллионов вдохов. Или после девятисот миллионов. А может статься, всего лишь после трехсот. А после этого… Наверное, я перейду в другой мир. А может быть…

Я задерживаю дыхание. Закапываюсь лицом в подушку. Считаю секунды: один, два, три… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре… Глаза у меня крепко закрыты. Я вижу, как в темноте начинает мерцать и разгораться желтый свет. Свет приближается и превращается в большое поле, сплошь заросшее желтыми цветами. Я взмываю вверх, как птица, и пролетаю над этим полем. Или нет. Это не поле. Это огонь. Желтые цветы превращаются в желтые горячие языки пламени. Теперь вокруг меня бушует море огня. Вижу кого-то — он стоит посреди пламени, машет мне рукой. Кто же это?.. Но все, сон закончился. Мне снова трудно дышать, я ловлю воздух ртом.

Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, один дяденька объяснил мне, что умереть — это значить перестать дышать. И я очень долго именно так и думал. Но на самом-то деле это не так. Ведь жить — не значит только лишь дышать. Я уверен, что дяденька ошибся.

На следующий день мы начали приводить в порядок дедушкин дом. Мы прибили гвоздями отошедшую обшивку на внешних стенах дома. Позвали стекольщика, и он заменил все разбитые и треснувшие стекла. Потом мы зачистили напильником оконные рамы и покрасили их купленной в хозяйственном магазине краской. Ямашта притащил из дома дощатый ящик, в котором его папа хранил лососей, мы разобрали его на части, распилили доски и смастерили недостающие рейки для раздвижных ставней.

Дедушка научил нас пользоваться напильником, разводить краску, показал, как правильно держать кисточку и как пилить. Поначалу мы то и дело попадали молотком по пальцам, пару раз перевернули банку с краской, да и с пилой дело шло не очень гладко — она как будто назло все время застревала в досках.

В какой-то момент у забора появились Сугита и Мацушта — пришли посмотреть, что это мы такое делаем.

Я увидел их с лестницы, на которую как раз забрался.

— Приветик, — сказал я, — подайте-ка мне банку с краской, а то она внизу осталась.

Очень удачно они подошли, потому что Кавабэ в этот момент отчаянно сражался с уже покрашенной и высохшей оконной рамой, пытаясь вставить ее на место. А Ямашта, зажав в своих пухлых пальцах иголку, заделывал дырки на сетке от комаров.

Мацушта Неуверенно посмотрел на Сугиту, словно спрашивая разрешения. Сугита мельком глянул на банку с бежевой краской, потом с любопытством уставился на меня.

— А с футболом что? — вдруг спросил он.

— Чего? — не понял я.

— На футбол ты не пойдешь, что ли?

Точно! Сегодня же первая с начала летних каникул тренировка в футбольной секции.

— Я забыл.

— И что теперь? — не отставал Сугита.

Вот привязался!

— Ничего. Я, как видишь, занят. На тренировку не пойду. Предупреди тренера, ладно?

У Мацушты глаза на лоб полезли.

— А эти тоже не пойдут? — Сугита показал подбородком в сторону Кавабэ и Ямашты.

— Эй! — крикнул я во весь голос, чтобы Кавабэ и Ямашта меня услышали. — Сегодня футбольная секция. Вы пойдете?

— Не, куда мы пойдем. Смотри, сколько тут еще работы, — сказал Кавабэ, который, кстати, очень неплохо играл в футбол. Но сегодня он явно на тренировку не собирался.

— Ох ты. Я и забыл совсем. Плохо дело. Мама мне тоже ничего не сказала. — Но, судя по голосу, Ямашта был не особо расстроен этим обстоятельством.

— Ну вот. Они тоже не пойдут. Банку с краской дайте мне сюда. Поскорее, если можно.

Сугита попятился, а потом вдруг куда-то побежал. Мацушта припустил вслед за ним.

— Что ж вы убегаете-то, а?!

— Вот твоя банка, — сказал дед, протягивая мне наверх банку с краской.

Я начал красить дощатую обшивку дома бежевой краской. Я красил и чувствовал спиной, что дед стоит внизу и смотрит на меня. Это он только притворяется, что ему нет до нас никакого дела, а сам все время к нам присматривается. (Вот, например, в один из дней я забыл у него на веранде книжку по названием «Пугала». Это такая книжка про английского мальчика примерно моего возраста, с которым происходят самые разные приключения — одновременно и страшные, и интересные. А на следующий день дед, даже не спросив, чья книга, отдал ее прямо мне).

Получается, что вначале мы следили за дедом, но как-то незаметно поменялись ролями — и теперь уже он следил за нами. Смотрел и все подмечал. Совсем не так, как моя мама, — она хоть и не сводит с меня глаз, когда сидит рядом и потягивает вино из бокала, но на самом деле ничего не видит.

Свежеокрашенный кусок довольно сильно выделялся на общем фоне, но в целом в дом словно вдохнули новую жизнь. Мы сидели в тени под османтусом и любовались результатом своих трудов: бежевая стена, зеленые оконные рамы, противокомарные сетки на двери. И, конечно же, ставни, выкрашенные, как и рамы, в зеленый цвет. Все это довольно-таки неплохо сочеталось с голубой черепицей, которой была покрыта крыша. Я подумал, что теперь любому, кто зайдет во двор, сразу захочется постучать в дверь — «Тук-тук, мы в гости».

— А когда цветы расцветут, вообще получится маленький домик на лугу, — сказал Ямашта. К этому времени среди заново народившихся сорняков уже показались первые листочки космеи. До второй прополки дело так и не дошло. Дед сказал, что время терпит и что пусть травка пока порастет, как ей вздумается.