Руфь (Без указания переводчика) - Элизабет Гаскелл

ГЛАВА V

Въ іюнѣ 18… погода стояла прекрасная, солнце ярко свѣтило и цвѣтовъ было множество; Но іюль принесъ проливные дожди и мрачную погоду, заставивъ путешественниковъ и туристовъ убивать время набрасываніемъ пейзажей, дресированьемъ мухъ и перечитываньемъ въ двадцатый разъ немногія, захваченныя съ собою книги.

Въ одно долгое іюльское утро пятидневный номеръ Times'а находился въ постоянномъ путешествіи изъ комнаты въ комнату въ небольшой гостиницѣ, стоявшей въ одной южной деревенькѣ сѣвернаго Валлиса. Окружныя долины скрывались за густымъ, холоднымъ туманомъ, который поднимался по склонамъ горы, задергивая густымъ, бѣлымъ занавѣсомъ всю деревеньку, такъ что изъ оконъ гостиницы невозможно было видѣть красотъ окружающаго пейзажа. Туристы, наполнявшіе комнату, вѣроятно предпочли бы быть теперь дома, и такъ казалось думали многіе изъ нихъ, стоя у окна и придумывая чѣмъ бы пополнить скучный день. Сколько обѣдовъ и завтраковъ поспѣшно потребовалось въ это нескончаемое утро — знаетъ только одна бѣдная кухарка. Деревенскіе ребятишки стояли въ дверяхъ и если кто-либо изъ нихъ попредпріимчивѣе соблазнялся выскочить на грязную улицу, сердитая и занятая мать пинками загоняла его домой.

Было всего четыре часа, но многіе изъ обитателей гостиницы полагали, что должно уже быть шесть или семь; день тянулся такъ дллго, что съ обѣда казалось прошло уже много часовъ. Итакъ было четыре часа, когда къ гостиницѣ быстро подкатила валлійская бричка, запряжонная парою лошадей. На шумъ экипажа у всѣхъ оконъ явились любопытныя лица; къ удовлетворенію ихъ кожаный фартукъ открылся и выскочившій джентльменъ осторожно помогъ выйти изъ экипажа непроницаемо-укутанной дамѣ, которую о ввелъ въ гостиницу, невзирая на увѣренія хозяйки, что тамъ нѣтъ ни одной свободной комнаты.

Джентльменъ (то былъ мистеръ Беллингемъ) спокойно приказалъ вынуть изъ экипажа вещи и заплатилъ почтальону. Потомъ, обернувшись, заговорилъ съ хозяйкою, которая уже начинала возвышать голосъ.

— Неужели вы такъ измѣнились, Дженни, что можете выпроводить въ такой вечеръ стараго пріятеля? Сколько я помню до Pentre Voelas'а цѣлые двадцать миль сквернѣйшей горной дороги.

— Какъ можно, сэръ, не имѣю чести знать, мистеръ Беллингемъ кажется, какъ можно, сэръ, всего-то осьмнадцать и то это мы такъ считаемъ, а понастоящему не болѣе семнадцати. А у насъ совсѣмъ полно, сэръ, къ сожалѣнію совсѣмъ полно

— Такъ, Дженни, но чтобы обязать меня, стараго друга, вы можете найти иное мѣсто кому-нибудь изъ вашихъ гостей, вотъ хоть въ этомъ домѣ, напротивъ.

— А можетъ-быть вы сами, сэръ, туда пожелаете; я доставлю вамъ тамъ лучшія комнаты, пошлю туда кое-какихъ вещей, чтобы вамъ было поудобнѣе.

— Нѣтъ, Дженни, я остаюсь здѣсь. Вы хотите, чтобы я рискнулъ помѣститься въ этихъ комнатахъ, когда мнѣ уже давно извѣстна ихъ грязь. Какъ-будто вы не можете убѣдить къ этому кого-нибудь другого, а не стараго друга вашего? Ну скажите, что я заранѣе написалъ вамъ, чтобы удержать за мною комнаты. О, да вѣдь я знаю, вы сумѣете все обдѣлать; я знаю вашу добрую душу.

— Это такъ, сэръ, пожалуй. Вотъ я посмотрю, нельзя ли васъ съ леди въ заднюю комнату, теперь пока она свободна: леди простудилась и лежитъ сегодня въ постели, а джентльменъ занятъ вистомъ. Вотъ я посмотрю нельзя ли.

— Благодарю, благодарю! Есть ли тамъ огонь? Если нѣтъ, велите затопить. Руфь, пойдемъ!

Они вошли въ большую комнату на сводахъ, казавшуюся въ этотъ вечеръ довольно мрачною, но я видѣла эту самую комнату веселою и оживленною молодостью и надеждами, и освѣщонною яркими лучами солнца, которые сползали по багряному склону горы, разстилались по зеленымъ долинамъ и добирались до маленькаго садика подъ окномъ, полнаго кустами розъ и лавенды. Все это я когда-то видѣла, но болѣе не увижу.

— Я не знала, что вы уже бывали здѣсь, сказала Руфь, когда Беллингемъ снималъ съ нея салопъ.

— О, да, я былъ здѣсь года три тому назадъ съ товарищами. Мы прожили здѣсь около двухъ мѣсяцевъ, плѣненные добродушіемъ и проказами Дженни, но наконецъ насъ выгнала отсюда нестерпимая грязь. Впрочемъ одну-двѣ недѣли можно вынести.

— Но можетъ ли она принять насъ, сэръ? Мнѣ послышалось, она говорила, что въ домѣ нѣтъ мѣста.

— А я говорю что есть, но вѣдь я ей хорошо заплачу. Ей ничего не стоитъ извиниться передъ какимъ-нибудь бѣднякомъ и выпроводить его вонъ въ тотъ домъ напротивъ. Одинъ-два дня, что мы здѣсь пробудемъ, немного значатъ.

— Развѣ мы не могли бы сами пойти въ тотъ домъ, сэръ?

— И ѣсть холодные обѣды, не говоря уже о томъ, что некого и побранить за скверную кухню! Вы еще не знаете, Руфь, что такое валлійскія гостиницы!

— Нѣтъ, но все же мнѣ кажется нехорошо! начала было она кротко, но не договорила, потомучто Беллингемѣ засвисталъ и подошолъ къ окну полюбоваться на дождь.

Воспоминаніе о щедрости Беллингема внушило въ этотъ вечеръ мистриссъ Морганъ множество ухищреній пока ей не удалось наконецъ выпроводить одного джентльмена и одну леди, которые только-что располагали остаться до слѣдующей субботы, но теперь она знала, что не будетъ въ потерѣ отъ ихъ отъѣзда.

Устроивъ все такимъ образомъ, она отвела душу чаемъ въ своей маленькой комнатѣ, изощряя свой умъ надъ причиною приѣзда Беллингема.

— Ужъ конечно она не жена его! рѣшила Дженни: — это ясно какъ день. Жена привезла бы съ собою служанку и держала бы себя вдвое важнѣе передъ другими приѣзжими. А эта бѣдная миссъ все молчитъ и тиха какъ мышь. Впрочемъ молодежь всегда молодежь и пока ихъ отцы да матери смотрятъ на все сквозь пальцы, то намъ и подавно незачѣмъ соваться въ дѣло.

Такимъ образомъ наши путники расположились на недѣлю въ этой горной странѣ. Руфи въ особенности это доставило большое наслажденіе. Въ ней открылось новое чувство, умъ ея проникался чувствомъ красоты и величія; при видѣ горной природы, впервые явившейся ей во всемъ своемъ величіи, она почти изнемогала подъ неопредѣленнымъ, восторженнымъ чувствомъ. Мало-помалу любовь къ природѣ присоединилась къ благоговѣнію передъ нею и Руфь не разъ тихо вставала среди ночи и стояла у окна, любуясь блѣднымъ свѣтомъ луны, придававшемъ новый эфектъ вѣчнымъ великанамъ, опоясывавшимъ горную деревню.

Наши путешественники завтракали поздно, сообразно съ привычками мистера Беллингема, но Руфь вставала рано и уходила бродить по росѣ, покрывавшей мягкую, короткую траву. Гдѣ-то высоко надъ ея головою пѣлъ жаворонокъ и Руфь не знала сама, стоитъ ли она или движется: до такой степени величіе и красота природы поглощали въ ней всякую идею личнаго, отдѣльнаго существованія. Даже дождь доставлялъ ей удовольствіе. Она садилась къ окну своей комнаты (она охотно вышла бы изъ дома, еслибы это не сердило Беллингема, который въ такое время тянулъ праздные часы, лежа на софѣ и браня погоду) и глядѣла на быстрыя, частыя капли, сквозившія при солнечномъ свѣтѣ какъ тонкія, серебряныя стрѣлки, и на багряную тѣнь, лежавшую на склонѣ горы, поросшей верескомъ и смѣняемую блѣдно-золотистымъ свѣтомъ. Не было такой погоды, которая не имѣла бы своей особенной прелести въ глазахъ Руфи. Но жалуясь на непостоянство климата, она угождала бы гораздо болѣе мистеру Беллингему: онъ злился, видя что она всѣмъ довольна и всѣмъ восхищается и смягчался только, глядя на ея прелестныя движенія и на ея любящіе глаза.

— Право, Руфь! вскричалъ онъ однажды, когда дождь заключилъ ихъ на цѣлое утро въ комнатѣ: — можно подумать, что вы не видывали проливного дождя; мнѣ уже наскучило глядѣть какъ вы спокойно сидите и любуетесь этою мерзѣйшею погодою. Вотъ уже цѣлые два часа, какъ я не слышу ничего занимательнѣе, какъ: «о, какая прелесть!» или «вонъ еще туча поднимается надъ Моель-Уинномъ!»

Руфь тихо поднялась съ мѣста и взяла свою работу. Она пожалѣла въ душѣ, что не имѣетъ дара быть занимательною; понятно какъ должно быть скучно человѣку, привыкшему къ разнообразію свѣтской жизни, быть запертымъ въ четырехъ стѣнахъ. Руфь была вызвана изъ ея самозабвенія. Что было ей сказать, чтобы занять мистера Беллингема? Пока она придумывала, онъ снова заговорилъ:

— Помнится, когда мы приѣзжали сюда три года тому назадъ, насъ застала здѣсь на цѣлую недѣлю точно такая же погода, но Гоуардъ и Джонсонъ мастерски играютъ въ вистъ, и Уильбрагамъ не дурно, такъ что мы отлично провели время. Руфь, умѣете вы играть въ экарте или въ пикетъ?

— Нѣтъ, сэръ, я играю только въ дурачки! смиренно отвѣтила Руфь, искренно огорченная своимъ невѣжествомъ.

Онъ сердито проворчалъ что-то, и между ними наступило на полчаса молчаніе. Потомъ онъ вдругъ вскочилъ и сильно дернулъ за звонокъ.

— Спросить у мистриссъ Морганъ колоду картъ. Руфь, я научу васъ въ экарте, обратился онъ къ ней.

Но Руфь была тупа, тупѣе истукана, по мнѣнію Беллингема, и не было никакого удовольствія обыгрывать самого себя. Швырнутыя карты разлетѣлись по столу, по полу, повсюду. Руфь собрала ихъ. Вставая, она тихо вздохнула отъ грустнаго сознанія, что ей не дано умѣнья занимать и веселить любимаго ею человѣка.