В Иродовой Бездне. Книга 2 - Юрий Грачёв

В один из дивных ранних весенних дней, когда природа только готовилась ожить от глубокого зимнего сна. когда особенно приятно грело солнце, а его лучи проникали в камеру сквозь решетку и арестанты чувствовали их нежное и ласковое тепло, раздался голос надзирателя:

— Смирнский, собирайся с, вещами!

— Ну, сейчас вам срок объявят, — говорили заключенные. — Не унывайте, много не дадут. Впрочем, все может быть…

В канцелярии тюрьмы Леву ждал особый конвой. Приговора не объявили. Но конвой расписался у тюремной администрации, что забирает заключенного. Лева ожидал, что, его, как всегда, по правилам конвойного устава, тщательно обыщут, но на этот раз обыска не было никакого. Юношу вывели за тюремные ворота, и на него остро пахнуло весной. Весна — пора пробуждения, когда особенно призывно манят животворящие соки земли. Весной все хочет жить. А что ждет его, Леву? Почему до сих пор не объявили приговор? Куда его ведут?

— Вперед, не оглядываться! — жестко прозвучала команда. Но, не обращая внимание на то, что оружие у конвоиров было наготове, Лева на миг оглянулся. Боже мой! У тюремных ворот стояла сестра — та самая неутомимая сестра Клавдия Петровна, которая, несмотря на перенесенные испытания, продолжала заботиться о заключенных. Видимо, она принесла Леве передачу.

Юношу повели. Сначала окраиной, потом завернули в сторону. Оглянувшись, Лева увидел, как, крадучись, хоронясь за заборами, следовала за ним сестра. Куда же его ведут?

Пройдя еще несколькими небольшими улицами, конвоиры вывели заключенного к полю, потом вдруг круто повернули к городу. Конвой торопил Леву. Когда они снова оказались в центре города, Лева кожей ощутил стремление конвоя провести арестованного по городу, привлекая внимание прохожих. Лева снова оглянулся. Чудо! Сестра настойчиво следовала за ними.

И вот они в здании ОГПУ. Вошли в приемную. Конвой о чем-то совещается с находившимся там дежурным. Тот звонит, с кем-то разговаривает, и, наконец, Лева слышит, как дежурный шепотом говорит конвою: «Там, где люди, его сажать нельзя» — и как-то испытующе смотрит на Леву. В это время дверь открывается, и в приемную входит сестра. Она смело обращается к дежурному:

— Разрешите, пожалуйста, передать Смирнскому передачу. Здравствуйте, Лева! Как ты себя чувствуешь?

Дежурный вскочил ей навстречу. Бросился к внезапно вошедшей женщине и конвой:

— Уходите, уходите, скорей! Это не Смирнский. Это совсем другой заключенный!

И ее стали выталкивать из приемной.

— Передай всем, — сказал ей вслед Лева, — напиши папе, маме — всем: иду домой, к Иисусу.

Сестру вытолкали из приемной, дверь заперли. И хотя певец из Левы был плохой и, зная это, он редко пел один, но в эту минуту юноша нарочито громко, во всю силу молодого голоса запел:

На небе мой Отцовский дом,

Хочу домой, к Иисусу,

Он так прекрасен, как чертог.

Хочу домой, к Иисусу.

Здесь, на земле, погибнет все,

А там наследие мое,

А там наследие мое,

Иду домой, к Иисусу.

Ни дежурный, ни конвой не оборвали звонко звучавшей песни.

Наконец, Леву провели в подвал. Это был большой подвал, освещенный электричеством. Через единственное маленькое оконце в него проникал узкий лучик дневного света. В стене подвала Лева заметил дверь, ведущую в какое-то другое помещение. Леве предложили сесть в углу, у бочек, а у двери, напротив него, уселся часовой с винтовкой. Он следил за каждым движением Левы, ни на минуту не спуская с него глаз. Что за странное заключение? — подумал Лева и пришел к выводу, что видимо, это его последнее заключение перед вечным покоем…

Временами в подвал спускался какой-то военный, испытующе смотрел на Леву и опять уходил.

— Чего они хотят? — думал Лева. — Чтобы я сказал что-нибудь, признал что-нибудь? Но зачем тут эти бочки?

Сердце стучало, воображение рисовало самые страшные картины. Возможно, именно за этой дверью расстреливают людей. А куда потом девают их тела? Но зачем тогда в подвал поставили эти бочки? И Лева продолжал фантазировать:

— Наверное, в них кладут трупы, сверху — камни, а потом — в Енисей.

Однако такой ход его мыслей, скорее, подсказывало свойственное юности любопытство. Самого Леву совершенно не беспокоило, как распорядятся его мертвым телом. Открыв Евангелие, он стал читать то место, где сказано, что Петр перед смертью прославит Бога. Юношу в этот момент заботило только одно: как бы, умирая, не оказаться трусом! Как бы не обесславить Бога своею смертью! Он хотел умереть достойно, спокойно, как подобает христианину, а сердце трепетало, билось, как бьется сердце пойманной птички…

— Господи! — молил он. — Дай мне достойно умереть, чтобы смертью прославить Тебя…

В подвал ввели еще одного молодого человека и посадили в противоположном углу… Молодой человек был возбужден, чем-то обеспокоен. Часовой строго следил, чтобы арестанты не смогли переброситься между собой ни одним словом.

В мутных небольших окнах подвала погас дневной свет.

— Почему не дают есть?. — думал Лева. — Впрочем, ясно почему…

Да он и не хотел есть. Было не до еды. В тусклые маленькие окна подвала смотрела ночь…

И вот в подвал вошел военный, весь в ремнях.

— Встать! Взять вещи! — скомандовал он. — Выходить! Во дворе вокруг них сгрудились охранники.

— Сабли наголо! — скомандовал военный. Их окружили. — Шаг вправо, шаг влево считается попыткой к бегству. Приказывают конвою без предупреждения применять оружие,

И арестованных повели сонными улицами спящего Красноярска.

Глава 12. Университет жизни

«… Иди за Мною».

Иоан. 21:19

Куда и зачем их ведут — они не знали. Быть может, это конец, а, может быть, что-то еще. Если бы даже они спросили об этом начальника конвоя, он не дал бы ответа. По тому, как сопровождавший конвой смотрел на них, было ясно, что инструкция о них составлена как о самых страшных преступниках.

Их повели на станцию, поместили в отдельное помещение. Напротив каждого село по вооруженному конвоиру. То были удивительно злые, отмеченные печатью суровости люди — видимо, выходцы из казаков. Инструктаж они наверняка получили соответствующий: на Леву и другого арестанта они взирали с такою ненавистью и злобой, что от одного взгляда становилось жутко. Попытка находящихся под стражей поговорить друг с другом оказалась бесплодной. Единственное, что узнал Лева о другом арестанте — это то, что он фальшивомонетчик.

Когда подошел поезд, для них освободили особое купе, уложили обоих на среднюю полку и приказали не шевелиться.

— Что это? — думал Лева. — Это не простой этап. О таком этапе он никогда и ни от кого не слышал. Странно… Куда везут? Чего хотят? Надолго ли?

Поезд тронулся. Кормить — не кормили. Начальник конвоя не отвечал ни на какие вопросы и совершенно не разрешал разговаривать.

Лева лежал, молился, думал, размышлял… Вновь и вновь пред ним представала его прожитая жизнь: детское стремление к правде, к любви, сомнения, обращение к Богу, собрания, верующая молодежь, учение в школе, катастрофа с образованием, а потом — скитания… Бесконечные скитания… Ни на минуту не смутила мысль, что он на неверном пути. Хотя ему отрезали путь в науку и он уже не мечтал поступить в институт, хотя жизнь его протекала средь бурь и ненастья, он знал твердо, что идет за Христом, что это единственный путь к правде, свету и добру, а все остальное покрыто грехом и не дает человеку настоящей жизни.

Ни малейшего сомнения в правильности избранного жизненного пути не проникало в сердце Левы. Он знал верующих, которые вели обычный обывательский образ жизни, не только не страдая за Христа, но и всячески приспосабливаясь к обстоятельствам, чтобы только лично не пострадать. Лева их не осуждал, но и не понимал. Читая Евангелие, он ярко и ясно видел, что быть последователем Христа, идти за Ним означало нести Его поругание, быть гонимым ради Христа. И если бы в тот момент, когда его везли в страшащую неизвестность, кто-нибудь предложил ему быть христианином без страданий, жить поспешной будничной жизнью, он, скорее, предпочел бы умереть, нежели отказаться от той доли, какая выпала ему, — доли тернового венца.

Арестанты засыпали, потом опять просыпались — так наступал день. И вот большая станция, где их вывели. Это был Иркутск. Конвой для чего-то усилили, и их привели в камеру предварительного, заключения при станции. В ней сидело много людей. Но их и тут поместили под особое наблюдение. В решетчатые двери камеры сел часовой, с которым они прибыли. Он с ненавистью смотрел на них и категорически запретил остальным заключенным с ними разговаривать. Но один из заключенных, пожилой рабочий, нарушил запрет:

— Почему это с ними нельзя разговаривать? Что они — не люди, что ли? Я рабочий депо, сидел и при царском режиме, но такого не видывал.